Сокровище морских глубин сиянием ровным ослепляет

x x x

Сбегают капли по стеклу как по лицу. Смотри, как взад-вперед, от стен к столу брожу внутри. Внутри. Дрожит фитиль. Стекает воск. И отблеск слаб, размыт. Вот так во мне трепещет мозг, покуда дождь шумит. лето 1965

a/m/s/z/y
Вы можете получить только так много этого в любой данный момент.
"Мне жаль говорить, что нет лекарства от болезни, которую мы называем жизнью.

x x x

"Был черный небосвод светлей тех ног, и слиться с темнотою он не мог".¹ В тот вечер возле нашего огня увидели мы черного коня. Не помню я чернее ничего. Как уголь были ноги у него. Он черен был, как ночь, как пустота. Он черен был от гривы до хвоста. Но черной по-другому уж была спина его, не знавшая седла. Недвижно он стоял. Казалось, спит. Пугала чернота его копыт. Он черен был, не чувствовал теней. Так черен, что не делался темней. Так черен, как полуночная мгла. Так черен, как внутри себя игла. Так черен, как деревья впереди, как место между ребрами в груди. Как ямка под землею, где зерно. Я думаю: внутри у нас черно. Но все-таки чернел он на глазах! Была всего лишь полночь на часах. Он к нам не приближался ни на шаг. В паху его царил бездонный мрак. Спина его была уж не видна. Не оставалось светлого пятна. Глаза его белели, как щелчок. Еще страшнее был его зрачок. Как будто был он чей-то негатив. Зачем же он, свой бег остановив, меж нами оставался до утра? Зачем не отходил он от костра? Зачем он черным воздухом дышал? Зачем во тьме он сучьями шуршал? Зачем струил он черный свет из глаз? Он всадника искал себе средь нас. 28 июня 1962 * Датировано 1961 в SP. -- С. В. ¹ Эпиграф написан Бродским (из примеч. в SP). -- С. В.

Это стихотворение об одной из самых красивых вещей, которые вы когда-либо могли видеть. Как вы можете жить без этого? И как ты можешь любить что-то настолько прекрасное? Вот что значит жить в этом мире. И любить. Любовь - это единственное, что делает жизнь стоящей того, чтобы жить.
На самом деле, все великие поэты пишут об этом. Давай, прочти несколько их стихотворений. Не забывайте стараться смотреть на мир их глазами. Они делают это очень хорошо. Давай, прочитай это. Попытайтесь представить это. Попытайтесь увидеть это.

x x x

Маятник о двух ногах в кирзовых сапогах, тикающий в избе при ходьбе. Вытянуто, как яйцо, белеет лицо вроде белой тарелки, лишенное стрелки. В ящике из тишины, от стены до стены, в полумраке. Впервой вниз головой. Памятник самому себе, одному, не всадник с копьем, не обелиск -- вверх острием диск. май 1965

, прежде чем стало ясно, что больше нет необходимости в таких экстраординарных усилиях, и после того, как он уже начал проект, он вернулся в свою комнату, так ничего и не написав. Его единственной задачей было закончить работу к завтрашнему дню.

Камни на земле

Эти стихи о том, как лежат на земле камни, простые камни, половина которых не видит солнца, простые камни серого цвета, простые камни,-- камни без эпитафий. Камни, принимающие нашу поступь,¹ белые под солнцем, а ночью камни подобны крупным глазам рыбы, камни, перемалывающие нашу поступь,-- вечные жернова вечного хлеба. Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием. Камни, на которых напишут: "свобода". Камни, которыми однажды вымостят дорогу. Камни, из которых построят тюрьмы, или камни, которые останутся неподвижны, словно камни, не вызывающие ассоциаций. Так лежат на земле камни, простые камни, напоминающие затылки, простые камни,-- камни без эпитафий. 1959 * Стихотворение отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В. ¹ В неизв. ист. "понимающие" вместо "принимающие". -- С. В.

1958 * Стихотворение отсутствует во 2-м издании СИБ. -- С. В.
1952 * Стихотворение отсутствует во 2-м издании СИБ. -- С. В.
1959 * Стихотворение отсутствует во 2-м издании СИБ. -- С. В.
1951 * Стихотворение отсутствует во 2-м издании СИБ. -- С. В.
1948 * Стихотворение отсутствует во 2-м издании СИБ. -- С.

Под занавес

А. А. Ахматовой Номинально пустынник, но в душе -- скандалист, отдает за полтинник -- за оранжевый лист -- свои струпья и репья, все вериги -- вразвес, -- деревушки отрепья, благолепье небес. Отыскав свою чашу, он, не чувствуя ног, устремляется в чащу, словно в шумный шинок, и потом, с разговенья, там горланит в глуши, обретая забвенье и спасенье души. На последнее злато прикупив синевы, осень в пятнах заката песнопевца листвы учит щедрой разлуке. Но тому -- благодать -- лишь чужбину за звуки, а не жизнь покидать. 20 сентября 1965

Я сын врача.
Как вы видите, я большой мальчик, 6 футов 7 дюймов, 120 фунтов и очень здоровый.
Моя мать была танцовщицей, и у нее был маленький сын.
Мы живем на ферме в Северной Дакоте.
Это моя история о себе.
Прошло почти четыре года с тех пор, как я начала танцевать в возрасте 7 лет. Моя мама заставляла меня каждый день ходить в школу, учила меня читать, писала мне письма, когда я был достаточно взрослым, чтобы писать, дарила мне конфеты и другие игрушки.

x x x

О если бы птицы пели и облака скучали, и око могло различать, становясь синей, звонкую трель преследуя, дверь с ключами и тех, кого больше нету нигде, за ней. А так -- меняются комнаты, кресла, стулья. И всюду по стенам то в рамке, то так -- цветы. И если бывает на свете пчела без улья с лишней пыльцой на лапках, то это ты. О если б прозрачные вещи в густой лазури умели свою незримость держать в узде и скопом однажды сгуститься -- в звезду, в слезу ли -- в другом конце стратосферы, потом -- везде. Но, видимо, воздух -- только сырье для кружев, распятых на пяльцах в парке, где пасся царь. И статуи стынут, хотя на дворе -- бесстужев, казненный потом декабрист, и настал январь. 1994

В тот год все небо стало желтым, что стало первым признаком новой эры. И что же нам двоим делать? Наши лица почернели, наши глаза стали пустыми, наши сердца унылыми. Мы этого не замечали, мы этого не слышали, мы этого не видели. Мы этого не почувствовали. Какое это имеет отношение ко мне? Я имею в виду, что я ничего не могу понять ни в царской дочери, ни в девушке-декабристке, ни в том, что они когда-то были любовниками. Кто знает?

x x x

Лучше всего спалось на Савеловском. В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: оранжевую планету циферблата. Голубые вологодские Саваофы, вздыхая, шарили по моим карманам. Потом, уходя, презрительно матерились: "В таком пальте..." Но четыре червонца, четыре червонца с надписями и завитками, -- я знаю сам, где они были, четыре червонца -- билет до Бологого. Это были славные ночи на Савеловском вокзале, ночи, достойные голоса Гомера. Ночи, когда после длительных скитаний разнообразные мысли назначали встречу у длинной колонны Прямой Кишки на широкой площади Желудка. ...Но этой ночью другой займет мое место. Сегодня ночью я не буду спать на Савеловском вокзале. Сегодня ночью я не буду угадывать собственную судьбу по угловатой планете. Сегодня ночью Я Возьму Билет До Бологого. Этой ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен... До свиданья, Борис Абрамыч. До свиданья. За слова спасибо. апрель 1960 * Стихотворение отсутствует во 2-м изд. СИБ. Борис Абрамыч -- Слуцкий. -- С. В.

Вологда, Новокузнецкая область, СССР. Автор все еще жив и опубликовал три тома стихов. Стихотворение было опубликовано в Москве в 1961 году. -- Русский текст принадлежит Г. Д. Склярову.
-- Второе издание СИБ, том 6, стр. 468. (В оригинальном тексте допущена типографская ошибка.)
-- См. Письмо г-на Ивана Н. Усова от 8 июня 1962 года г-же М. А. Усовой, в котором он просит, чтобы г-жа М.А.

x x x

Тихотворение мое, мое немое, однако, тяглое -- на страх поводьям, куда пожалуемся на ярмо и кому поведаем, как жизнь проводим? Как поздно заполночь ища глазунию луны за шторою зажженной спичкою, вручную стряхиваешь пыль безумия с осколков желтого оскала в писчую. Как эту борзопись, что гуще патоки, там не размазывай, но с кем в колене и в локте хотя бы преломить, опять-таки, ломоть отрезанный, тихотворение? 1975 -- 1976

Это стихотворение я храню на своем письменном столе с 1978 года:
Сокровище морских глубин ослепляет ровным сиянием
x x x
Моя тихая поэма, моя немая, однако, обременительна - из-за страха перед вожжами, куда мы будем жаловаться на ярмо и кому мы расскажем, как мы проводим свою жизнь? Как поздно за полночь, ища лунную глазурь за занавеской с зажженной спичкой, вы вручную стряхиваете пыль безумия с осколков желтой ухмылки в комнату для письма.

x x x

(Ариадна, "К Ариону", в темах и вариациях для струнного квартета № 3)
Во время своего первого выступления в церкви Святого Марка в Венеции 13 марта 2012 года это был концерт, который я бы назвал "grande danza".
Я присутствовал не только для того, чтобы засвидетельствовать само представление, но и для того, чтобы принять участие в программе, посетив впоследствии репетиции.

x x x

А здесь жила Петрова. Не могу припомнить даже имени. Ей-Богу. Покажется, наверное, что лгу, а я -- не помню. К этому порогу я часто приближался на бегу, но только дважды... Нет, не берегу как память, ибо если бы помногу, то вспомнил бы... А так вот -- ни гу-гу. Верней, не так. Скорей, наоборот все было бы. Но нет и разговору о чем-то ярком... Дьявол разберет! Лишь помню, как в полуночную пору, когда ворвался муж, я -- сумасброд -- подобно удирающему вору, с балкона на асфальт по светофору сползал по-рачьи, задом-наперед. Теперь она в милиции. Стучит машинкою. Отжившие матроны глядят в окно. Там дерево торчит. На дереве беснуются вороны. И опись над кареткою кричит: "Расстрелянные в августе патроны". Из сумки вылезают макароны. И за стеной уборная журчит. Трагедия? О если бы. 1969

Предстоящие дни были серыми. Солнца было слишком много для луны. Ей пришлось вернуться в дом. Ей не следовало уходить. Ей не следовало уезжать. Почему она не подождала до осени? Предстоящие дни были серыми. Солнца было слишком много для луны.
Это небольшая работа неизвестного автора, которую я купил и принес домой из Интернета. Я искал книгу, написанную в 1972/1973 или, может быть, в 1974 году. Как я уже сказал, я нашел экземпляр романа под названием "Это был 1969 год".

Дорогому Д. Б.

Вы поете вдвоем о своем неудачном союзе. Улыбаясь сейчас широко каждый собственной музе. Тополя и фонтан, соболезнуя вам, рукоплещут, в теплой комнате сна в двух углах ваши лиры трепещут. Одинокому мне это все интересно и больно. От громадной тоски, чтобы вдруг не заплакать невольно, к молодым небесам за стеклом я глаза поднимаю, на диване родном вашей песне печальной внимаю. От фонтана бегут золотистые фавны и нимфы, все святые страны предлагают вам взять свои нимбы, золотистые лиры наполняют аккордами зданье и согласно звучат, повествуя о вашем страданьи. Это значит, весь мир, -- он от ваших страстей не зависит, но и бедная жизнь вашей бедной любви не превысит, это ваша печаль -- дорогая слоновая башня: исчезает одна, нарождается новая басня. Несравненная правда дорогими глаголет устами. И все громче они ударяют по струнам перстами. В костяное окно понеслась обоюдная мука к небесам и в Аид -- вверх и вниз, по теории звука. Создавая свой мир, окружаем стеною и рвами для защиты его. Оттого и пространство меж вами, что, для блага союза, начиная ее разрушенье, вы себя на стене сознаете все время мишенью. 18 июля 1962

В момент вдохновения я увидел мир с ног на голову. В одно мгновение я понял истинную реальность.
Я услышал, как мир говорит сам с собой, говоря: "Твой образ похож на мою фотографию!"
Я сказал: "Да, мой мир не может обойтись без тебя".
Моя мечта сбылась. Я мог видеть вселенную глазами земли.
В детстве, когда я был еще ребенком, я мечтал о красивой и пышной свадьбе. Мы устроили бы грандиозный пир, на который были бы приглашены все желающие.

На столетие Анны Ахматовой

Страницу и огонь, зерно и жернова, секиры острие и усеченный волос -- Бог сохраняет все; особенно -- слова прощенья и любви, как собственный свой голос. В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст, и заступ в них стучит; ровны и глуховаты, затем что жизнь -- одна, они из смертных уст звучат отчетливей, чем из надмирной ваты. Великая душа, поклон через моря за то, что их нашла, -- тебе и части тленной, что спит в родной земле, тебе благодаря обретшей речи дар в глухонемой вселенной. июль 1989

Я вернулся домой в воскресенье вечером. Солнце уже село, когда дверь открылась. Моя мать провела там весь день, и она тоже устала. Когда она увидела, что я иду, она взглянула на часы. “что случилось?” Я спросил. Она выглядела смущенной. "Я не знаю", - ответила она. Ее взгляд упал на мое лицо. "Ты, должно быть, скучаешь по дому". Я поставила свою сумку. "Нет, это не так". Она улыбнулась. "Тогда почему ты здесь?" - ответил я.

Зимним вечером на сеновале

Снег сено запорошил сквозь щели под потолком. Я сено разворошил и встретился с мотыльком. Мотылек, мотылек, от смерти себя сберег, забравшись на сеновал. Выжил, зазимовал. Выбрался и глядит, как "летучая мышь" чадит, как ярко освещена бревенчатая стена. Приблизив его к лицу, я вижу его пыльцу отчетливей, чем огонь, чем собственную ладонь. Среди вечерней мглы мы тут совсем одни. И пальцы мои теплы, как июльские дни. 1965

Пятница, 10 декабря 2010 г.
Вчера маленький мальчик перебежал улицу. Его ноги были босы. Его штаны были порваны. Он упал, и его голова была раскроена. Он умер как раз перед отъездом машины скорой помощи. Старик сидел на стуле у входа в больницу. У него на коленях лежала маленькая детская ручка. Старик посмотрел на голову мальчика. На голове мальчика была большая, распухшая рана. Старику стало плохо. Он наклонился и протер глаза.

x x x

E. R. Я выпил газированной воды под башней Белорусского вокзала и оглянулся, думая, куды отсюда бросить кости. Вылезала из-под домов набрякшая листва. Из метрополитеновского горла сквозь турникеты масса естества, как черный фарш из мясорубки, перла. Чугунного Максимыча спина маячила, жужжало мото-вело, неслись такси, грузинская шпана, вцепившись в розы, бешено ревела. Из-за угла несло нашатырем, лаврентием и средствами от зуда. И я был чужд себе и четырем возможным направлениям отсюда. Красавица уехала. Ни слез, ни мыслей, настигающих подругу. Огни, столпотворение колес, пригодных лишь к движению по кругу. 18 июля 1968, Москва

: вечер похорон женщины.
Вдалеке можно было разглядеть женщину, лежащую на тротуаре. Она держала своего ребенка за руку и плакала. Неподалеку стояла пара, держась за руки. Они тоже плакали. В момент своей смерти она только что вступила во второй десяток лет, так близко, что их пальцы соприкоснулись.

Стекло

Ступенька за ступенькой, дальше, вниз. В объятия, по крайней мере, мрака. И впрямь темно, куда ни оглянись. Однако же бреду почти без страха. Наверно потому, что здесь, во мне, в моей груди, в завесе крови, хмури, вся до конца, со всем, что есть на дне, та лестница -- но лишь в миниатюре. Поэтому твержу, шепчу: иди. Нельзя, я говорю, чтоб кто-то мешкал, пока скрывает выпуклость груди, кто увеличил, кто кого уменьшил. Темно в глазах, вокруг темным-темно. Огонь души в ее слепом полете не виден был бы здесь давным-давно, не будь у нас почти прозрачной плоти. 1963(?)

Но почему это должно быть так? Почему он чувствовал необходимость рассказать мне так много? Почему он настаивал на этом? Почему он попросил меня раскрыть его секрет?
Как только я закончил, я вернулся снова.
Я помню, что я последовал за ней вверх по лестнице, затем через лестничную площадку и через дверь, и что я снова вышел, следуя за ней по дороге к дороге за деревней. Когда я добрался туда, я все еще мог видеть дорогу, но в другую сторону, где свет был более тусклым.

x x x

А здесь жил Мельц. Душа, как говорят... Все было с ним до армии в порядке. Но, сняв противоатомный наряд, он обнаружил, что потеют пятки. Он тут же перевел себя в разряд больных, неприкасаемых. И взгляд его померк. Он вписывал в тетрадки свои за препаратом препарат. Тетрадки громоздились. В темноте он бешено метался по аптекам. Лекарства находились, но не те. Он льстил и переплачивал по чекам, глотал и тут же слушал в животе. Отчаивался. В этой суете он был, казалось, прежним человеком. И наконец он подошел к черте последней, как мне думалось. Но тут плюгавая соседка по квартире, по виду настоящий лилипут, взяла его за главный атрибут, еще реальный в сумеречном мире. Он всунул свою голову в хомут, и вот, не зная в собственном сортире спокойствия, он подал в институт. Нет, он не ожил. Кто-то за него науку грыз. И не преобразился. Он просто погрузился в естество и выволок того, кто мне грозился заняться плазмой, с криком "каково!?" Но вскоре, в довершение всего, он крепко и надолго заразился. И кончилось минутное родство с мальчишкой. Может, к лучшему. Он вновь болтается по клиникам без толка. Когда сестра выкачивает кровь из вены, он приходит ненадолго в себя -- того, что с пятками. И бровь он морщит, словно колется иголка, способный только вымолвить, что "волка питают ноги", услыхав: "Любовь". 1969

Год, когда вы сможете вернуться в свое детство. Годы, когда вы чувствуете себя более молодым. Ты живешь в доме своих родителей, а твой отец - поэт. Вот как он выглядит. Вот как он говорил. Его голос тебе так знаком. Он первый муж твоей матери. И у него есть две дочери, ваша младшая сестра (которой не существует) и ее муж, ваш дядя. И твои кузены. И твой старший брат. И твоя невестка. И твоя двоюродная бабушка, и твоя бабушка. И твой дальний дядя.

Темза в Челси

I Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак, замирает на банке соды в стекле аптеки. Ветер находит преграду во всех вещах: в трубах, в деревьях, в движущемся человеке. Чайки бдят на оградах, что-то клюют жиды; неколесный транспорт ползет по Темзе, как по серой дороге, извивающейся без нужды. Томас Мор взирает на правый берег с тем же вожделением, что прежде, и напрягает мозг. Тусклый взгляд из себя прочней, чем железный мост принца Альберта; и, говоря по чести, это лучший способ покинуть Челси. II Бесконечная улица, делая резкий крюк, выбегает к реке, кончаясь железной стрелкой. Тело сыплет шаги на землю из мятых брюк, и деревья стоят, словно в очереди за мелкой осетриной волн; это все, на что Темза способна по части рыбы. Местный дождь затмевает трубу Агриппы. Человек, способный взглянуть на сто лет вперед, узреет побуревший портик, который вывеска "бар" не портит, вереницу барж, ансамбль водосточных флейт, автобус у галереи Тэйт. III Город Лондон прекрасен, особенно в дождь. Ни жесть для него не преграда, ни кепка или корона. Лишь у тех, кто зонты производит, есть в этом климате шансы захвата трона. Серым днем, когда вашей спины настичь даже тень не в силах и на исходе деньги, в городе, где, как ни темней кирпич, молоко будет вечно белеть на сырой ступеньке, можно, глядя в газету, столкнуться со статьей о прохожем, попавшим под колесо; и только найдя абзац о том, как скорбит родня, с облегченьем подумать: это не про меня. IV Эти слова мне диктовала не любовь и не Муза, но потерявший скорость звука пытливый, бесцветный голос; я отвечал, лежа лицом к стене. "Как ты жил в эти годы?" -- "Как буква "г" в "ого". "Опиши свои чувства". -- "Смущался дороговизне". "Что ты любишь на свете сильнее всего?" -- "Реки и улицы -- длинные вещи жизни". "Вспоминаешь о прошлом?" -- "Помню, была зима. Я катался на санках, меня продуло". "Ты боишься смерти?" -- "Нет, это та же тьма; но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула". V Воздух живет той жизнью, которой нам не дано уразуметь -- живет своей голубою, ветреной жизнью, начинаясь над головою и нигде не кончаясь. Взглянув в окно, видишь шпили и трубы, кровлю, ее свинец; это -- начало большого сырого мира, где мостовая, которая нас вскормила, собой представляет его конец преждевременный... Брезжит рассвет, проезжает почта. Больше не во что верить, опричь того, что покуда есть правый берег у Темзы, есть левый берег у Темзы. Это -- благая весть. VI Город Лондон прекрасен, в нем всюду идут часы. Сердце может только отстать от Большого Бена. Темза катится к морю, разбухшая, точно вена, и буксиры в Челси дерут басы. Город Лондон прекрасен. Если не ввысь, то вширь он раскинулся вниз по реке как нельзя безбрежней. И когда в нем спишь, номера телефонов прежней и бегущей жизни, слившись, дают цифирь астрономической масти. И палец, вращая диск зимней луны, обретает бесцветный писк "занято"; и этот звук во много раз неизбежней, чем голос Бога. 1974

VIII Ты тот, кто едет домой на автобусе. Вы сидите рядом со скамейкой, напротив реки, которая впадает в Темзу. Ты не заботишься о своем собственном доме. Ты не чувствуешь себя одиноким. Ветер развевает твои волосы, и ты засыпаешь на покрывале без простыни. Ты просыпаешься с мыслью, что тебе нужно в туалет. Ты тянешься за стаканом, но забываешь поставить его на стол. У тебя болит нога. Ты хочешь оставаться бодрствующим. Река проходит между двумя окнами.

Окна

Дом на отшибе сдерживает грязь, растущую в пространстве одиноком, с которым он поддерживает связь посредством дыма и посредством окон. Глядят шкафы на хлюпающий сад, от страха створки мысленно сужают. Три лампы настороженно висят. Но стекла ничего не выражают. Хоть, может быть, и это вещество способно на сочувствие к предметам, они совсем не зеркало того, что чудится шкафам и табуретам. И только с наступленьем темноты они в какой-то мере сообщают армаде наступающей воды, что комнаты борьбы не прекращают; что ей торжествовать причины нет, хотя бы все крыльцо заняли лужи; что здесь, в дому, еще сверкает свет, хотя темно, совсем темно снаружи... -- но не тогда, когда молчун, старик, во сне он видит при погасшем свете окрестный мир, который в этот миг плывет в его опущенные веки. 1963

Когда я слышу слова "Хэллоуин", я знаю, что мне придется сойти в могилу с несколькими призраками, которые преследуют меня.
Для тех из нас, кто вырос в 1960-х годах, не было никаких сомнений в том, что нас преследовали злые ведьмы и гоблины той эпохи. Телевидение, книги, фильмы, кинофильмы и другие средства массовой информации были заполнены изображениями ведьм, хобгоблинов, вампиров, вурдалаков, оборотней, зомби, оборотней и т. Д.

Июльское интермеццо (цикл из 9 стихов)

* Следующие 9 стихотворений входят в цикл "Июльское интермеццо", в СИБ пронумерованные 1, 2, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10. -- С. В. 1961

. "Июльское интермеццо". * 9 стихотворений были опубликованы отдельно в * "Литературной газете", Лондон, № 3, июль 1961 года. * * 9 стихотворений были опубликованы в сборнике под названием * "Сентябрьское интермеццо". -- С. В. 1961. "Сентябрьское интермеццо".
Сентябрьское интермеццо (цикл из 9 стихов)
* Следующие 9 стихотворений включены в цикл "Septembre Intermezzo", пронумерованный в SIB 1, 2, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.

x x x

Песчаные холмы, поросшие сосной. Здесь сыро осенью и пасмурно весной. Здесь море треплет на ветру оборки свои бесцветные, да из соседских дач порой послышится то детский плач, то взвизгнет Лемешев из-под плохой иголки. Полынь на отмели и тростника гнилье. К штакетнику выходит снять белье мать-одиночка. Слышен скрип уключин: то пасынок природы, хмурый финн, плывет извлечь свой невод из глубин, но невод этот пуст и перекручен. Тут чайка снизится, там промелькнет баклан. То алюминиевый аэроплан, уместный более средь облаков, чем птица, стремится к северу, где бьет баклуши швед, как губка некая, вбирая серый цвет, и пресным воздухом не тяготится. Здесь горизонту придают черты своей доступности безлюдные форты. Здесь блеклый парус одинокой яхты, чертя прозрачную вдали лазурь, вам не покажется питомцем бурь, но -- заболоченного устья Лахты. И глаз, привыкший к уменьшенью тел на расстоянии, иной предел здесь обретает -- где вообще о теле речь не заходит, где утрат не жаль: затем что большую предполагает даль потеря из виду, чем вид потери. Когда умру, пускай меня сюда перенесут. Я никому вреда не причиню, в песке прибрежном лежа. Объятий ласковых, тугих клешней равно бежавшему не отыскать нежней, застираннее и безгрешней ложа. 1974

# 12
ЗАПАДНАЯ СТОРОНА ОСТРОВА
ДАНЯ
"Почему бы нам не остаться здесь?" - спросил Васко. "У вас много комнат".
"Мы купим дом позже", - сказал он. "А сейчас нам лучше вернуться в Россию".
"Я не собираюсь возвращаться в Россию!"
"Ты тоже так говоришь", - сказала Даня. "Когда я уйду? Это вопрос к моему отцу".
"нет! Нет!

В Италии

Роберто и Флер Калассо И я когда-то жил в городе, где на домах росли статуи, где по улицам с криком "растли! растли!" бегал местный философ, тряся бородкой, и бесконечная набережная делала жизнь короткой. Теперь там садится солнце, кариатид слепя. Но тех, кто любили меня больше самих себя, больше нету в живых. Утратив контакт с объектом преследования, собаки принюхиваются к объедкам, и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат; голоса в отдалении, выкрики типа "гад! уйди!" на чужом наречьи. Но нет ничего понятней. И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней сильно сверкает, зрачок слезя. Человек, дожив до того момента, когда нельзя его больше любить, брезгуя плыть противу бешеного теченья, прячется в перспективу. 1985

-87
Сон, от которого я все еще не могу пробудиться...
Я пишу сегодня во сне: я стою перед своим старым домом, в котором мы жили до того, как я уехал, и где я думаю об этом уже десять лет. Я уже купила кое-что, но мне нужно только увидеть это еще раз. Это дом, где я провел так много времени, когда писал "Lettres de la mémoire" ("Письма по памяти").

x x x

Э. Р. Второе Рождество на берегу незамерзающего Понта. Звезда Царей над изгородью порта. И не могу сказать, что не могу жить без тебя -- поскольку я живу. Как видно из бумаги. Существую; глотаю пиво, пачкаю листву и топчу траву. Теперь в кофейне, из которой мы, как и пристало временно счастливым, беззвучным были выброшены взрывом в грядущее, под натиском зимы бежав на Юг, я пальцами черчу твое лицо на мраморе для бедных; поодаль нимфы прыгают, на бедрах задрав парчу. Что, боги, -- если бурое пятно в окне символизирует вас, боги, -- стремились вы нам высказать в итоге? Грядущее настало, и оно переносимо; падает предмет, скрипач выходит, музыка не длится, и море все морщинистей, и лица. А ветра нет. Когда-нибудь оно, а не -- увы -- мы, захлестнет решетку променада и двинется под возгласы "не надо", вздымая гребни выше головы, туда, где ты пила свое вино, спала в саду, просушивала блузку, -- круша столы, грядущему моллюску готовя дно. январь 1971, Ялта

, Гагарин. С угла стола я увидел отражение армии, солдаты двигались как дым или как призраки. Там был солдат, белый, молчаливый, одетый в черное, который смотрел на меня. Я увидела его в окно, и он посмотрел на меня и сказал: "Я не вернусь". Я не знаю, как понять, но я ничего не понял.

x x x

Стог сена и загон овечий и дальше -- дом полупустой -- как будто движутся навстречу тому, что скрыто темнотой. Всего сто метров до оврага, который ткань свою прядет и вскоре стены и ограду поглотит -- года не пройдет. Хозяин-ветер неопрятен, безмолвно движется в тиши, и рябь холодных перекладин граничит с пустотой в глуши. Ушел и не спешит обратно. Все шарит меж чужих досок. А овцы трутся об ограду и осыпается песок. 1963

: 14 сентября - Мужчина из своей деревни на западе России, деревни Свердловск, увидел двух мужчин, ехавших на большой скорости на повозке, запряженной лошадьми. Он был один, и ему сказали, что они были владельцами деревянного моста неподалеку. Он также увидел другого мужчину, который нес винтовку, а к груди у него был пристегнут пистолет-пулемет. Мужчина, ехавший на телеге, помахал жителям деревни, а затем исчез. Позже он сказал, что видел мужчину в костюме, который ехал на автомобиле по полю.

Отрывок

Назо к смерти не готов. Оттого угрюм. От сарматских холодов в беспорядке ум. Ближе Рима ты, звезда. Ближе Рима смерть. Преимущество: туда можно посмотреть. Назо к смерти не готов. Ближе (через Понт, опустевший от судов) Рима -- горизонт. Ближе Рима -- Орион между туч сквозит. Римом звать его? А он? Он ли возразит. Точно так свеча во тьму далеко видна. Не готов? А кто к нему ближе, чем она? Римом звать ее? Любить? Изредка взывать? Потому что в смерти быть, в Риме не бывать. Назо, Рима не тревожь. Уж не помнишь сам тех, кому ты письма шлешь. Может, мертвецам. По привычке. Уточни (здесь не до обид) адрес. Рим ты зачеркни и поставь: Аид. 1964 -- 1965

-1966, "Ночь с педерастом" (1) на обратном пути в Нью-Йорк.

x x x

Я памятник воздвиг себе иной! К постыдному столетию -- спиной. К любви своей потерянной -- лицом. И грудь -- велосипедным колесом. А ягодицы -- к морю полуправд. Какой ни окружай меня ландшафт, чего бы ни пришлось мне извинять, -- я облик свой не стану изменять. Мне высота и поза та мила. Меня туда усталость вознесла. Ты, Муза, не вини меня за то. Рассудок мой теперь, как решето, а не богами налитый сосуд. Пускай меня низвергнут и снесут, пускай в самоуправстве обвинят, пускай меня разрушат, расчленят, -- в стране большой, на радость детворе из гипсового бюста во дворе сквозь белые незрячие глаза струей воды ударю в небеса. 1962 * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.

О'Ги.

x x x

Е. Леонской В воздухе -- сильный мороз и хвоя. Наденем ватное и меховое. Чтоб маяться в наших сугробах с торбой -- лучше олень, чем верблюд двугорбый. На севере если и верят в Бога, то как в коменданта того острога, где всем нам вроде бока намяло, но только и слышно, что дали мало. На юге, где в редкость осадок белый, верят в Христа, так как сам он -- беглый: родился в пустыне, песок-солома, и умер тоже, слыхать, не дома. Помянем нынче вином и хлебом жизнь, прожитую под открытым небом, чтоб в нем и потом избежать ареста земли -- поскольку там больше места. декабрь 1994

Очень много людей, не принимая во внимание расстояние, собираются жить на небольшой территории в центре Российской республики. Жителям региона вокруг Ленинграда будет предложена возможность жить на площади 120 км2 (50 квадратных миль). В соответствии с их пожеланиями жителям этой территории будет предложена квартира на втором этаже, небольшая комната для человека, который уже живет один, гараж, ванная комната и кухня.

Письмо в академию

Как это ни провинциально, я настаиваю, что существуют птицы с пятьюдесятью крыльями. Что есть пернатые крупней, чем самый воздух, питающиеся просом лет и падалью десятилетий. Вот почему их невозможно сбить и почему им негде приземлиться. Их приближенье выдает их звук -- совместный шум пятидесяти крыльев, размахом каждое в полнеба, и вы их не видите одновременно. Я называю их про себя "углы". В их опереньи что-то есть от суммы комнат, от суммы городов, куда меня забрасывало. Это сходство снижает ихнюю потусторонность. Я вглядываюсь в их черты без страха: в мои пятьдесят три их клювы и когти -- стершиеся карандаши, а не угроза печени, а языку -- тем паче. Я -- не пророк, они -- не серафимы. Они гнездятся там, где больше места, чем в этом или в том конце галактики. Для них я -- точка, вершина острого или тупого -- в зависимости от разворота крыльев -- угла. Их появление сродни вторженью клинописи в воздух. Впрочем, они сужаются, чтобы спуститься, а не наоборот -- не то, что буквы. "Там, наверху", как персы говорят, углам надоедает расширяться и тянет сузиться. Порой углы, как веер складываясь, градус в градус, дают почувствовать, что их вниманье к вашей кончающейся жизни есть рефлекс самозащиты: бесконечность тоже, я полагаю, уязвима (взять хоть явную нехватку в трезвых исследователях). Большинство в такие дни восставляют перпендикуляры, играют циркулем или, напротив, чертят пером зигзаги в стиле громовержца. Что до меня, произнося "отбой", я отворачиваюсь от окна и с облегченьем упираюсь взглядом в стенку. 1993

, год смерти, знаменует конец одного периода и начало другого. Сначала я думал о приходе лета, но погода уже изменилась. Вместо этого я думаю о конце света. В конце концов, я здесь не один, и то, что происходит со мной, не повлияет на мир за пределами моих границ. Я не знаю, как долго это продлится. Возможно, новое тысячелетие начнется снова; возможно, через год после этого. Моим странствиям не будет конца.

Ere perennius

Приключилась на твердую вещь напасть: будто лишних дней циферблата пасть отрыгнула назад, до бровей сыта крупным будущим чтобы считать до ста. И вокруг твердой вещи чужие ей встали кодлом, базаря "Ржавей живей" и "Даешь песок, чтобы в гроб хромать, если ты из кости или камня, мать". Отвечала вещь, на слова скупа: "Не замай меня, лишних дней толпа! Гнуть свинцовый дрын или кровли жесть -- не рукой под черную юбку лезть. А тот камень-кость, гвоздь моей красы -- он скучает по вам с мезозоя, псы: от него в веках борозда длинней, чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней". 1995 * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. -- С. В.

С., Нью-Йорк, 4 апреля 1996 года.
Есть только два способа интерпретировать следующий отрывок Ванды Фриче: он относится к опыту ее дедушки, человека, который никогда по-настоящему не понимал своей ценности, но тем не менее оставил на ее имя много денег. Или это относится к женщине, которая так хорошо заботилась о себе, что убийство сошло ей с рук. Мы испробуем обе возможности.
Поэзия Ванды Фриче всегда была посвящена теме ее семьи.

Август

Маленькие города, где вам не скажут правду. Да и зачем вам она, ведь всё равно -- вчера. Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту, известному только поезду. Где-то гудит пчела. Сделав себе карьеру из перепутья, витязь сам теперь светофор; плюс, впереди -- река, и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь, и теми, кто вас не помнит, тоже невелика. Запертые в жару, ставни увиты сплетнею или просто плющом, чтоб не попасть впросак. Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах. Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит в форму вокзальной площади, со статуей и т. п., где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят", прямо пропорционален отсутствующей толпе. <январь 1996 г.> * "Знамя". No. 4. 1996

. Название альбома, на котором группа скоро сыграет. Название песни, сопровождающей название. На правой стороне фотографии два парня с гитарой (тот, что слева), клавишник, барабанщик и басист. Первые три находятся в центре, последние два - по бокам. Музыка, кажется, играет за забором. В нижней части снимка снова та же сцена, но на этот раз с баннером, висящим над забором.

Осень в Норенской

Мы возвращаемся с поля. Ветер гремит перевёрнутыми колоколами вёдер, коверкает голые прутья ветел, бросает землю на валуны. Лошади бьются среди оглобель черными корзинами вздутых рёбер, обращают оскаленный профиль к ржавому зубью бороны. Ветер сучит замерзший щавель, пучит платки и косынки, шарит в льняных подолах старух, превращает их в тряпичные кочаны. Харкая, кашляя, глядя долу, словно ножницами по подолу, бабы стригут сапогами к дому, рвутся на свои топчаны. В складках мелькают резинки ножниц. Зрачки слезятся виденьем рожиц, гонимых ветром в глаза колхозниц, как ливень гонит подобья лиц в голые стёкла. Под боронами борозды разбегаются пред валунами. Ветер расшвыривает над волнами рыхлого поля кулигу птиц. Эти виденья -- последний признак внутренней жизни, которой близок всякий возникший снаружи призрак, если его не спугнет вконец благовест ступицы, лязг тележный, вниз головой в колее колесной перевернувшийся мир телесный, реющий в тучах живой скворец. Небо темней; не глаза, но грабли первыми видят сырые кровли, вырисовывающиеся на гребне холма -- вернее, бугра вдали. Три версты еще будет с лишним. Дождь панует в просторе нищем, и липнут к кирзовым голенищам бурые комья родной земли. 1965 * Датировано по переводу в PS. -- С. В.

Вьяс. * (Посвящается моему отцу). * (Перевод "Правды" И. Злобина.) * (ср. примечание автора.) * (1) [стр. 5] "В начале этого рассказа я сказал, что хочу написать о войне. Я видел, что это невозможно сделать. Я думал, что писатель, который хочет написать о войне, должен думать об этом сам. Когда я читаю книгу, я хочу знать о ней все.

Ex oriente

Да, точно так же, как Тит Ливий, он сидел в своем шатре, но был незримо широкими песками окружен и мял в сухих руках письмо из Рима. Палило солнце. Столько дней подряд он брел один безводными местами, что выдавал теперь померкший взгляд, что больше нет слюны в его гортани. Палило солнце. Ртутный столбик рос. И самый вход в его шатер угрюмый песок занес, занес, пока он думал, какая влага стала влагой слез. 1963

Вечером накануне ночи он провел время, играя на флейте для своей матери, которую не видел с детства. И это было так, как будто он спал, как будто эта музыка была каким-то сном, хотя он вообще не спал и даже не бодрствовал. А потом, когда он уходил из дома, он убирал скрипку и говорил себе: "Почему я должен уходить из своей жизни?"

Anno Domini

М. Б. Провинция справляет Рождество. Дворец Наместника увит омелой, и факелы дымятся у крыльца. В проулках -- толчея и озорство. Веселый, праздный, грязный, очумелый народ толпится позади дворца. Наместник болен. Лежа на одре, покрытый шалью, взятой в Альказаре, где он служил, он размышляет о жене и о своем секретаре, внизу гостей приветствующих в зале. Едва ли он ревнует. Для него сейчас важней замкнуться в скорлупе болезней, снов, отсрочки перевода на службу в Метрополию. Зане он знает, что для праздника толпе совсем не обязательна свобода; по этой же причине и жене он позволяет изменять. О чем он думал бы, когда б его не грызли тоска, припадки? Если бы любил? Невольно зябко поводя плечом, он гонит прочь пугающие мысли. ...Веселье в зале умеряет пыл, но все же длится. Сильно опьянев, вожди племен стеклянными глазами взирают в даль, лишенную врага. Их зубы, выражавшие их гнев, как колесо, что сжато тормозами, застряли на улыбке, и слуга подкладывает пищу им. Во сне кричит купец. Звучат обрывки песен. Жена Наместника с секретарем выскальзывают в сад. И на стене орел имперский, выклевавший печень Наместника, глядит нетопырем... И я, писатель, повидавший свет, пересекавший на осле экватор, смотрю в окно на спящие холмы и думаю о сходстве наших бед: его не хочет видеть Император, меня -- мой сын и Цинтия. И мы, мы здесь и сгинем. Горькую судьбу гордыня не возвысит до улики, что отошли от образа Творца. Все будут одинаковы в гробу. Так будем хоть при жизни разнолики! Зачем куда-то рваться из дворца -- отчизне мы не судьи. Меч суда погрязнет в нашем собственном позоре: наследники и власть в чужих руках. Как хорошо, что не плывут суда! Как хорошо, что замерзает море! Как хорошо, что птицы в облаках субтильны для столь тягостных телес! Такого не поставишь в укоризну. Но может быть находится как раз к их голосам в пропорции наш вес. Пускай летят поэтому в отчизну. Пускай орут поэтому за нас. Отечество... чужие господа у Цинтии в гостях над колыбелью склоняются, как новые волхвы. Младенец дремлет. Теплится звезда, как уголь под остывшею купелью. И гости, не коснувшись головы, нимб заменяют ореолом лжи, а непорочное зачатье -- сплетней, фигурой умолчанья об отце... Дворец пустеет. Гаснут этажи. Один. Другой. И, наконец, последний. И только два окна во всем дворце горят: мое, где, к факелу спиной, смотрю, как диск луны по редколесью скользит и вижу -- Цинтию, снега; Наместника, который за стеной всю ночь безмолвно борется с болезнью и жжет огонь, чтоб различить врага. Враг отступает. Жидкий свет зари, чуть занимаясь на Востоке мира, вползает в окна, норовя взглянуть на то, что совершается внутри, и, натыкаясь на остатки пира, колеблется. Но продолжает путь. январь 1968, Паланга

Погода ясная и холодная. Ветра нет. Несколько деревьев танцуют в лучах солнца. Небо чистое. Появляется ощущение благополучия. Слева от меня, в центре деревни, на низком каменном столе сидит женщина. Она ест свой завтрак. В конце длинного стола стоит еще одна женщина с ребенком на руках. Ее рот набит сахаром. Ее волосы собраны наверх. Ее щеки пылают. Крошечная ручка сжимает руку ребенка. На нем маленькая синяя курточка.

x x x

Я распугивал ящериц в зарослях чаппараля, куковал в казенных домах, переплывал моря, жил с китаянкой. Боюсь, моя столбовая дорога вышла длинней, чем краля на Казанском догадывалась. И то: по руке не вычислить скорохода. Наизнанку вывернутое пальто сводит с ума даже время года, а не только что мусора. Вообще верста, падая жертвой своего предела, губит пейзаж и плодит места, где уже не нужно, я вижу, тела. Знать, кривая способна тоже, в пандан прямой, озверевши от обуви, пробормотать "не треба". От лица фотографию легче послать домой, чем срисовывать ангела в профиль с неба. <1987>

<1989>
<2001>
<2009>
<2017>
Вы встаете в пять часов, завтракаете, пишете свое письмо, уезжаете в новое место, возвращаетесь снова, делаете что-то еще. Вы чувствуете, что жизнь на самом деле сводится к одному - как завести друзей, как найти кого-то, с кем можно поговорить, как достичь какой-то цели или чувства. Если бы вам пришлось прожить так всю свою жизнь, что ж, мало что может быть более удручающим, чем люди, которые живут так всю свою жизнь.

x x x

Вдоль темно-желтых квартир на неизвестный простор в какой-то сумрачный мир ведет меня коридор. И рукав моего пальто немного в его грязи. Теперь я вижу лишь то, что от меня вблизи. Еще в зеркалах живет мой неопрятный вид. Страшное слово "вперед" губы мои кривит. Скопище, сонм теней спускается на тормозах. Только всего сильней электрический свет в глазах. Словно среди тишины вдруг заглушает крик власти теней спины залитый светом лик, словно в затылке -- лед и пламень во лбу горящ, и тела всего -- перёд много превосходящ. Коридор, мой коридор, закадычный в ранге владык; залитый светом взор, залитый тьмой кадык. Запертый от гостей, с вечным простясь пером, в роще своих страстей я иду с топором. Так как еще горит здесь предо мною свет, взгляд мой еще парит, минует еще паркет, по жилам еще бежит темно-желтая кровь, и сердце мое дрожит возле охапки дров. Так, как в конце весны звуками полон лес, -- в мире конструкций сны прежний теряют вес. Так, впредь былого дыша, я пред Тобой, Господь, видимо, весь душа, да вполовину плоть. Словно летом в тени и у любви в конце, словно в лучшие дни, пот на моем лице. Так посреди белья и у дров на виду старый и новый я, Боже, смотри, иду. Серый на горле шарф, сзади зеркальный шкаф, что-то звенит в ушах, в страшной грязи рукав, вешалки смотрят вслед, лампочки светят вдоль. И если погаснет свет, зажжет свой фонарик боль. 1962 -- 1963

(Густаво Аркос)
Мужчина бродил вокруг, одетый в серый шарф, когда услышал, что умерла молодая девушка, которая была больна. Он немедленно покинул свой дом, потому что ему было стыдно за свою внешность. Он боялся, что люди будут говорить о нем. Он не знал, где он мог бы спрятаться, и его не волновало, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться туда. Потому что он боялся, что его увидят. Он думал, что очень скоро вернется домой. Затем рядом с ним появилась женщина.

x x x

Мои слова, я думаю, умрут, и время улыбнется, торжествуя, сопроводив мой безотрадный труд в соседнюю природу неживую. В былом, в грядущем, в тайнах бытия, в пространстве том, где рыщут астронавты, в морях бескрайних -- в целом мире я не вижу для себя уж лестной правды. Поэта долг -- пытаться единить края разрыва меж душой и телом. Талант -- игла. И только голос -- нить. И только смерть всему шитью -- пределом. 1963

Лунный человек
Короткое стихотворение, написанное осенью 1963 года. "Лунный человек" - это небольшое стихотворение об одиночестве человека. Было сказано, что "сердце становится глухим, когда оно слушает слово "одиночество"". Строка "В сердце обретается тишина", используемая в стихотворении, как мне кажется, относится к этому состоянию чувства отделенности от других людей, хотя я не знаю, подразумевает ли слово "одиночество" отсутствие любви или отсутствие жизни.

Стихи о зимней кампании 1980-го года

"В полдневный зной в долине Дагестана..." М. Ю. Лермонтов I Скорость пули при низкой температуре сильно зависит от свойств мишени, от стремленья согреться в мускулатуре торса, в сложных переплетеньях шеи. Камни лежат, как второе войско. Тень вжимается в суглинок поневоле. Небо -- как осыпающаяся известка. Самолет растворяется в нем наподобье моли. И пружиной из вспоротого матраса поднимается взрыв. Брызгающая воронкой, как сбежавшая пенка, кровь, не успев впитаться в грунт, покрывается твердой пленкой. II Север, пастух и сеятель, гонит стадо к морю, на Юг, распространяя холод. Ясный морозный полдень в долине Чучмекистана. Механический слон, задирая хобот в ужасе перед черной мышью мины в снегу, изрыгает к горлу подступивший комок, одержимый мыслью, как Магомет, сдвинуть с места гору. Снег лежит на вершинах; небесная кладовая отпускает им в полдень сухой избыток. Горы не двигаются, передавая свою неподвижность телам убитых. III Заунывное пение славянина вечером в Азии. Мерзнущая, сырая человеческая свинина лежит на полу караван-сарая. Тлеет кизяк, ноги окоченели; пахнет тряпьем, позабытой баней. Сны одинаковы, как шинели. Больше патронов, нежели воспоминаний, и во рту от многих "ура" осадок. Слава тем, кто, не поднимая взора, шли в абортарий в шестидесятых, спасая отечество от позора! IV В чем содержанье жужжанья трутня? В чем -- летательного аппарата? Жить становится так же трудно, как строить домик из винограда или -- карточные ансамбли. Все неустойчиво (раз -- и сдуло): семьи, частные мысли, сакли. Над развалинами аула ночь. Ходя под себя мазутом, стынет железо. Луна от страха потонуть в сапоге разутом прячется в тучи, точно в чалму Аллаха. V Праздный, никем не вдыхаемый больше воздух. Ввезенная, сваленная как попало тишина. Растущая, как опара, пустота. Существуй на звездах жизнь, раздались бы аплодисменты, к рампе бы выбежал артиллерист, мигая. Убийство -- наивная форма смерти, тавтология, ария попугая, дело рук, как правило, цепкой бровью муху жизни ловящей в своих прицелах молодежи, знакомой с кровью понаслышке или по ломке целок. VI Натяни одеяло, вырой в трухе матраса ямку, заляг и слушай "уу" сирены. Новое оледененье -- оледененье рабства наползает на глобус. Его морены подминают державы, воспоминанья, блузки. Бормоча, выкатывая орбиты, мы превращаемся в будущие моллюски, бо никто нас не слышит, точно мы трилобиты. Дует из коридора, скважин, квадратных окон. Поверни выключатель, свернись в калачик. Позвоночник чтит вечность. Не то что локон. Утром уже не встать с карачек. VII В стратосфере, всеми забыта, сучка лает, глядя в иллюминатор. "Шарик! Шарик! Прием. Я -- Жучка". Шарик внизу, и на нем экватор. Как ошейник. Склоны, поля, овраги повторяют своей белизною скулы. Краска стыда вся ушла на флаги. И в занесенной подклети куры тоже, вздрагивая от побудки, кладут непорочного цвета яйца. Если что-то чернеет, то только буквы. Как следы уцелевшего чудом зайца. 1980

Это был год бедствий, последнее из которых будут помнить до сих пор. В Москве, после падения Сталина, состоялось совещание коммунистических партий. Они пришли со всех сторон, представители оппозиции, члены самой партии, вся иерархия власти. В конце собрания двери были закрыты, окна закрыты, и их загнали обратно во внутренний мир, в тайный мир, где тени были длинными. Делегаты ушли вечером группой, неся свои карточки, сопровождаемые красным флагом. Конференц-зал был пуст.

Торс

Если вдруг забредаешь в каменную траву, выглядящую в мраморе лучше, чем наяву, иль замечаешь фавна, предавшегося возне с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне, можешь выпустить посох из натруженных рук: ты в Империи, друг. Воздух, пламень, вода, фавны, наяды, львы, взятые из природы или из головы, -- все, что придумал Бог и продолжать устал мозг, превращено в камень или металл. Это -- конец вещей, это -- в конце пути зеркало, чтоб войти. Встань в свободную нишу и, закатив глаза, смотри, как проходят века, исчезая за углом, и как в паху прорастает мох и на плечи ложится пыль -- этот загар эпох. Кто-то отколет руку, и голова с плеча скатится вниз, стуча. И останется торс, безымянная сумма мышц. Через тысячу лет живущая в нише мышь с ломаным когтем, не одолев гранит, выйдя однажды вечером, пискнув, просеменит через дорогу, чтоб не прийти в нору в полночь. Ни поутру. 1972

Это первая часть серии "Гигантская голова в земле", которая была опубликована в 1968 году (см. текст на английском языке).
Слева от башни едва видна голова великана, полностью круглая, но она действительно очень большая. Огромные глаза расположены довольно близко друг к другу, а форма носа еще более выражена. Голова окружена тонким ободком темной кожи, которая становится все темнее и темнее к углам.

x x x

3 В одиночке желание спать исступленье смиряет кругами, потому что нельзя исчерпать даже это пространство шагами. Заключенный, приникший к окну, отражение сам и примета плоти той, что уходит ко дну, поднимая волну Архимеда. Тюрьмы строят на месте пустом.¹ Но отборные свойства натуры вытесняются телом с трудом лишь в объем гробовой кубатуры. 16 февраля 1964 ¹ В неизв. источнике вариант этой и следующей строк: -- С. В. Тюрьмы зиждутся только на том, что отборные свойства натуры

перемещаются телом с трудом только в объеме кубатуры гроба. 30 апреля 1998 года
Меня не интересует жизнь мужчин (и женщин), меня интересует жизнь животных. 11 мая 1992 года
Изображение рыбы, плывущей по воде, - это своего рода воспоминание о волнах океана, которые приходят из глубины моря. Это изображение также служит примером процесса роста новой жизни.

x x x

Оставив простодушного скупца, считающего выдохи и вдохи, войной или изгнанием певца доказывая подлинность эпохи, действительность поклон календарю кладет и челобитную вручает на прошлое. И новую зарю от Вечности в награду получает. ноябрь -- декабрь 1964

Где-то поздней осенью ко мне в дверь постучался мужчина. Он был необыкновенным человеком, которого я не видел много лет. На нем был обычный серый костюм и галстук, выдававший его возраст. Свет из моего окна отражался на его каштановых волосах и бороде. На его лице была глубокая печаль и меланхолия, отчего глаза казались глубокими колодцами. Это было почти так, как если бы он оглядывался назад на мир через годы. Он тихо вошел и сел рядом со мной. Его голос был глубоким и полным эмоций.

Открытка из Лиссабона

Монументы событиям, никогда не имевшим места: Несостоявшимся кровопролитным войнам. Фразам, проглоченным в миг ареста. Помеси голого тела с хвойным деревом, давшей Сан-Себастьяна. Авиаторам, воспарявшим к тучам посредством крылатого фортепьяно. Создателю двигателя с горючим из отходов воспоминаний. Женам мореплавателей -- над блюдом с одинокой яичницей. Обнаженным Конституциям. Полногрудым Независимостям. Кометам, пролетевшим мимо земли (в погоне за бесконечностью, чьим приметам соответствуют эти ландшафты, но не полностью). Временному соитью в бороде арестанта идеи власти и растительности. Открытью Инфарктики -- неизвестной части того света. Ветреному кубисту кровель, внемлющему сопрано телеграфных линий. Самоубийству от безответной любви Тирана. Землетрясенью -- подчеркивает современник, -- народом встреченному с восторгом. Руке, никогда не сжимавшей денег, тем более -- детородный орган. Сумме зеленых листьев, вправе заранее презирать их разность. Счастью. Снам, навязавшим яви за счет населенья свою бессвязность. 1988

, момент, когда произошла первая авиакатастрофа. К чему пришел первый раз, когда были записаны самые красивые звуки, как если бы они исходили от человеческого голоса, или можно было бы так подумать? Бесконечное голубое небо, без единого следа звезд. Луна, солнце, звезды, планеты, солнце, солнце, солнце. Из пространства, где скрыто сердце человечества. Земля, покрытая первой лавой.

x x x

Не слишком известный пейзаж, улучшенный наводнением. Видны только кроны деревьев, шпили и купола. Хочется что-то сказать, захлебываясь, с волнением, но из множества слов уцелело одно "была". Так отражаются к старости в зеркале бровь и лысина, но никакого лица, не говоря -- муде. Повсюду сплошное размытое устно-письменно, сверху -- рваное облако и ты стоишь в воде. Скорей всего, место действия -- где-то в сырой Голландии, еще до внедренья плотины, кружев, имен де Фриз или ван Дайк. Либо -- в Азии, в тропиках, где заладили дожди, разрыхляя почву; но ты не рис. Ясно, что долго накапливалось -- в день или в год по капле, чьи пресные качества грезят о новых соленых га. И впору поднять перископом ребенка на плечи, чтоб разглядеть, как дымят вдали корабли врага. 1993 * Датировано по переводу в SF. -- С. В.

S. * (c) 1991, 1996, 1997 * Перевод с голландского У. Дж. Ван Сантена. * Опубликовано в: * Дежавю, стр. 1 (январь/март 1998), ISSN 0766-9708 / DOI 10.5772 / 978-2-03720-4-1. * Редактор: Р. А. Мареска. * Первое издание: январь 1994 г. -- S. V. S. * Copyright © 1991 by The Scientific World. Все права защищены.

x x x

М. Б. Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутиной струн, продолжающая коричневеть в гостиной, белеть а-ля Казимир на выстиранном просторе, темнеть -- особенно вечером -- в коридоре, спой мне песню о том, как шуршит портьера, как включается, чтоб оглушить полтела, тень, как лиловая муха сползает с карты и закат в саду за окном точно дым эскадры, от которой осталась одна матроска, позабытая в детской. И как расческа в кулаке дрессировщика-турка, как рыбку -- леской, возвышает болонку над Ковалевской до счастливого случая тявкнуть сорок раз в день рожденья, -- и мокрый порох гасит звезды салюта, громко шипя, в стакане, и стоят графины кремлем на ткани. 22 июля 1978

. Дальний выстрел в то время, когда солнце яркое, но небо серое. Лето начинает идти на убыль. Я боюсь, что небо не безоблачно. Возможно, день будет коротким. Я вижу тень нашего дома на улице. Тени деревьев на крыше выглядят как черное облако, нависшее над ней. В доме тихо, как в пустой раковине. Мы одни.
"Из магазина на углу вышел маленький человечек, - сказала Ковалевская, - с бумажным пакетом.

x x x

В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой, и одна в углу говорила мне: "Молодой! Молодой, поди, кому говорю, сюда". И я шел, хотя голова у меня седа. А в другой -- красной дранкой свисали со стен ножи, и обрубок, качаясь на яйцах, шептал: "Бежи!" Но как сам не в пример не мог шевельнуть ногой, то в ней было просторней, чем в той, другой. В третьей -- всюду лежала толстая пыль, как жир пустоты, так как в ней никто никогда не жил. И мне нравилось это лучше, чем отчий дом, потому что так будет везде потом. А четвертую рад бы вспомнить, но не могу, потому что в ней было как у меня в мозгу. Значит, я еще жив. То ли там был пожар, либо -- лопнули трубы; и я бежал. 1986

* * *
Я всегда был человеком, который любит писать. Но писательство меня не очень интересует. Я просто хочу записывать вещи, чтобы мне не нужно было думать о них. Мне нравится быть одному и делать то, что мне нравится, и мне больше нечем заняться. Если бы я вышел на улицу и повидался с людьми, я бы почувствовал себя очень усталым и скучающим. Но мне также было бы грустно. Раньше я часами играл на пианино. Я ненавидел это, потому что не мог ничего держать в уме.

Неоконченный отрывок

В стропилах воздух ухает, как сыч. Скрипит ольха у дальнего колодца. Бегущий лес пытается настичь бегущие поля. И удается порой березам вырваться вперед и вклиниться в позиции озимых шеренгой или попросту вразброд, особенно на склоне и в низинах. Но озими, величия полны, спасаясь от лесного гарнизона, готовы превратиться в валуны, как нимфы из побасенок Назона. Эгей, эгей! Холмистый край, ответь, к кому здесь лучше присоединиться? К погоне, за которую медведь? К бегущим, за которых медуница? 1966

История любви и войны.
От того же автора: "История любви и войны"
1.
Горный ручей тек по широкой долине под полной луной. Это казалось молодой девушке таким красивым, таким могущественным, таким непохожим на все, что лежало перед ней.
2.
У подножия холма был длинный темный лес, а за ним - гора.

x x x

Уже три месяца подряд под снегопад с аэродрома ты едешь в черный Петроград, и все вокруг тебе знакомо. И все жива в тебе Москва, и все мерещится поспешно замоскворецкая трава, замоскворецкие скворешни. Летит автобус в декабре, но все, по-прежнему печальный, стоит в обшарпанном дворе мой брат, мой родственник недальний, и трубный голос слышу я и, как приказу, повинуюсь. -- Прошла ли молодость твоя. Прошла, прошла. Я не волнуюсь. Отъездом в дальние края, отлетом в близкую отчизну трехчасового забытья предвижу медленную тризну и повторяю: не забудь. Пускай не преданность, а верность храни в себе кому-нибудь и новой родины поверхность под освещением косым люби, куда б ни закатился, и вспоминай ее, как сын, который с братьями простился. январь 1962

...Я родился в седьмой день месяца, и я русский поэт. Мое первое стихотворение было опубликовано в апреле 1956 года в журнале "Школа" (Молодежь). Я уже был школьным учителем в школе наших предков в Печерском районе, и мы все очень любили поэзию. Учителя читали стихи о любви, смерти, судьбе и жизни.

Памяти Е. А. Баратынского

Поэты пушкинской поры, ребята светские, страдальцы, пока старательны пиры, романы русские стандартны летят, как лист календаря, и как стаканы недопиты, как жизни после декабря так одинаково разбиты. Шуми, шуми, Балтийский лед, неси помещиков обратно. Печален, Господи, их взлет, паденье, кажется, печатно. Ох, каламбур. Календари все липнут к сердцу понемногу, и смерть от родины вдали приходит. Значит, слава Богу, что ради выкрика в толпе минувших лет, минувшей страсти умолкла песня о себе за треть столетия. Но разве о том заботились, любя, о том пеклись вы, ненавидя? О нет, вы помнили себя и поздно поняли, что выйдет на медальоне новых лет на фоне общего портрета, но звонких уст поныне нет на фотографиях столетья. И та свобода хороша, и той стесненности вы рады! Смотри, как видела душа одни великие утраты. Ну, вот и кончились года, затем и прожитые вами, чтоб наши чувства иногда мы звали вашими словами. Поэты пушкинской поры, любимцы горестной столицы, вот ваши светские дары, ребята мертвые, счастливцы. Вы уезжали за моря, вы забывали про дуэли, вы столько чувствовали зря, что умирали, как умели. 19 июня 1961, Якутск

, место, где солнце никогда не заходило ночью из-за пронизывающего ветра, и где лед однажды треснул у вас под ногами, и где ледяной источник покрыл весь мир, и где летом вам приходилось оставлять свои ботинки и не знать, станут ли они коричневыми. И именно здесь появилось одно из ваших стихотворений: "М. И. Качурина", написанное в Екатеринбурге, где родился первенец вашего сына. И хотя вы написали его много лет назад, вы умудрились забыть дату написания сочинения.

Из Альберта Эйнштейна

Петру Вайлю Вчера наступило завтра, в три часа пополудни. Сегодня уже "никогда", будущее вообще. То, чего больше нет, предпочитает будни с отсыревшей газетой и без яйца в борще. Стоит сказать "Иванов", как другая эра сразу же тут как тут, вместо минувших лет. Так солдаты в траншее поверх бруствера смотрят туда, где их больше нет. Там -- эпидемия насморка, так как цветы не пахнут, и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья, и город типа доски для черно-белых шахмат, где побеждают желтые, выглядит как ничья. Так смеркается раньше от лампочки в коридоре, и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам, и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре, звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам. 1994

Был год мира, так что небо сверкало отраженным светом ядерных бомб, и даже луна, которая была удалена с небосвода, боялась луны и выглядела как маленький человек, ходящий во сне.
А тут еще война, и невозможно объяснить, почему нужно говорить "Иванов".
Когда Советский Союз был разделен на двенадцать республик, существовало четырнадцать различных языков.

Заметка для энциклопедии

Прекрасная и нищая страна. На Западе и на Востоке -- пляжи двух океанов. Посредине -- горы, леса, известняковые равнины и хижины крестьян. На Юге -- джунгли с руинами великих пирамид. На Севере -- плантации, ковбои, переходящие невольно в США. Что позволяет перейти к торговле. Предметы вывоза -- марихуана, цветной металл, посредственное кофе, сигары под названием "Корона" и мелочи народных мастеров. (Прибавлю: облака). Предметы ввоза -- все прочее и, как всегда, оружье. Обзаведясь которым, как-то легче заняться государственным устройством. История страны грустна; однако, нельзя сказать, чтоб уникальна. Главным злом признано вторжение испанцев и варварское разрушенье древней цивилизации ацтеков. Это есть местный комплекс Золотой Орды. С той разницею, впрочем, что испанцы действительно разжились золотишком. Сегодня тут республика. Трехцветный флаг развевается над президентским палаццо. Конституция прекрасна. Текст со следами сильной чехарды диктаторов лежит в Национальной Библиотеке под зеленым, пуле- непробиваемым стеклом -- причем таким же, как в роллс-ройсе президента. Что позволяет сквозь него взглянуть в грядущее. В грядущем населенье, бесспорно, увеличится. Пеон как прежде будет взмахивать мотыгой под жарким солнцем. Человек в очках листать в кофейне будет с грустью Маркса. И ящерица на валуне, задрав головку в небо, будет наблюдать полет космического аппарата. 1975

. Первый фильм из Голливуда.
Суббота, 24 июня 2007 г.
Моими собственными словами!
Чтобы быть хорошим человеком, нужно найти способ сделать жизнь стоящей того, чтобы жить. Чтобы быть хорошим человеком, нужно найти способ сделать жизнь стоящей того, чтобы жить. Чтобы быть хорошим человеком, нужно найти способ сделать жизнь стоящей того, чтобы жить.
Недостаточно выйти и поговорить о ситуации просто потому, что она слишком удручающая. Вы должны попытаться что-то изменить.

На 22-е декабря 1970 года Якову Гордину от Иосифа Бродского

Сегодня масса разных знаков -- и в небесах, и на воде -- сказали мне, что быть беде: что я напьюсь сегодня, Яков. Затем, что день прохладный сей есть твоего рожденья дата (о чем, конечно, в курсе Тата и малолетний Алексей). И я схватил, мой друг, едва отбросив утром одеяло, газету "Правда". Там стояло под словом "Правда" -- Двадцать Два. Ура! -- воскликнул я. -- Ура! Я снова вижу цифры эти! И ведь не где-нибудь: в газете! Их не было еще вчера. Пусть нету в скромных цифрах сих торжественности (это ясно), но их тождественность прекрасна и нет соперничества в них! Их равнозначность хороша! И я скажу, друг Яков, смело, что первая есть как бы тело, вторая, следственно, душа. К чему бросать в былое взгляд и доверять слепым приметам? К тому же, это было летом и двадцать девять лет назад. А ты родился до войны. Зимой. Пускай твой день рожденья на это полусовпаденье глядит легко, со стороны. Не опускай, друг Яков, глаз! Ни в чем на свете нету смысла. И только наши, Яков, числа живут до нас и после нас. При нас -- отчасти... Жизнь сложна. Сложны в ней даже наслажденья. Затем она лишь и нужна, чтоб праздновать в ней день рожденья! Зачем еще? Один твердит: цель жизни -- слава и богатство. Но слава -- дым, богатство -- гадство. Твердящий так -- живым смердит. Другой мечтает жить в глуши, бродить в полях и все такое. Он утверждает: цель -- в покое и в равновесии души. А я скажу, что это -- вздор. Пошел он с этой целью к черту! Когда вблизи кровавят морду, куда девать спокойный взор? И даже если не вблизи, а вдалеке? И даже если сидишь в тепле в удобном кресле, а кто-нибудь сидит в грязи? Все это жвачка: смех и плач, "мы правы, ибо мы страдаем". И быть не меньшим негодяем бедняк способен, чем богач. И то, и это -- скверный бред: стяжанье злата, равновесья. Я -- homo sapiens, и весь я противоречий винегрет. Добро и Зло суть два кремня, и я себя подвергну риску, но я скажу: союз их искру рождает на предмет огня. Огонь же -- рвется от земли, от Зла, Добра и прочей швали, почти всегда по вертикали, как это мы узнать могли. Я не скажу, что это -- цель. Еще сравнят с воздушным шаром. Но нынче я охвачен жаром! Мне сильно хочется отсель! То свойства Якова во мне -- его душа и тело или две цифры -- все воспламенили! Боюсь, распространюсь вовне. Опасность эту четко зря, хочу иметь вино в бокале! Не то рванусь по вертикали Двадцать Второго декабря! Горю! Но трезво говорю: Твое здоровье, Яков! С Богом! Да-с, мы обязаны во многом Природе и календарю. Игра. Случайность. Может быть, слепой природы самовластье. Но разве мы такое счастье смогли бы логикой добыть? Жаме! Нас мало, господа, и меньше будет нас с годами. Но, дни влача в тюрьме, в бедламе, мы будем праздновать всегда сей праздник! Прочие -- мура. День этот нами изберется дним Добродушья, Благородства -- Днем Качеств Гордина -- Ура! 1970

! И мы покажем тот же дух, который будет управлять пулей, бомбой, пулеметом, самолетом, танком, ракетой или торпедой. Мы докажем, что это не вопрос случая, что это вопрос не воли, а добродетели. Это достоинство пребывания в тюрьме, пребывания в бедламе, пребывания в экстремальных условиях, совершения преступления, переживания поражения.

x x x

Мы жили в городе цвета окаменевшей водки. Электричество поступало издалека, с болот, и квартира казалась по вечерам перепачканной торфом и искусанной комарами. Одежда была неуклюжей, что выдавало близость Арктики. В том конце коридора дребезжал телефон, с трудом оживая после недавно кончившейся войны. Три рубля украшали летчики и шахтеры. Я не знал, что когда-нибудь этого больше уже не будет. Эмалированные кастрюли кухни внушали уверенность в завтрашнем дне, упрямо превращаясь во сне в головные уборы либо в торжество Циолковского. Автомобили тоже катились в сторону будущего и были черными, серыми, а иногда (такси) даже светло-коричневыми. Странно и неприятно думать, что даже железо не знает своей судьбы и что жизнь была прожита ради апофеоза фирмы Кодак, поверившей в отпечатки и выбрасывающей негативы. Райские птицы поют, не нуждаясь в упругой ветке. 1994

Это был год хороших и плохих дней; мы отмечали двадцатую годовщину нашей поездки в Москву, и было много счастливых моментов. Мой друг только что вышел из тюрьмы из-за предъявленных ему уголовных обвинений, и все ждали визита его матери. Я думал, что ее появление станет избавлением от всех неприятностей, но она появилась в очень растрепанном виде, окруженная своими вещами — волосы собраны в строгий пучок, очки с толстыми стеклами и два шарфа на ушах.

Храм Мельпомены

Поднимается занавес: на сцене, увы, дуэль. На секунданте -- коричневая шинель. И кто-то падает в снег, говоря "Ужель". Но никто не попадает в цель. Она сидит у окна, завернувшись в шаль. Пока существует взгляд, существует даль. Всю комнату заполонил рояль. Входит доктор и говорит: "Как жаль..." Метель за окном похожа на вермишель. Холодно, и задувает в щель. Неподвижное тело. Неприбранная постель. Она трясет его за плечи с криком: "Мишель! Мишель, проснитесь! Прошло двести лет! Не столь важно даже, что двести! Важно, что ваша роль сыграна! Костюмы изгрызла моль!" Мишель улыбается и, превозмогая боль, рукою делает к публике, как бы прося взаймы: "Если бы не театр, никто бы не знал, что мы существовали! И наоборот!" Из тьмы зала в ответ раздается сдержанное "хмы-хмы". март 1994

В середине зала первый чернокожий актер ждет второго. Он одет в зеленый костюм. У него борода и белое лицо. Они смотрят друг на друга и замолкают. Второй встает и протягивает руку. Первый оборачивается и протягивает ему руку. Второй вкладывает свою руку в ладонь первого и говорит: "Рад познакомиться с тобой, дорогая. Вас здесь очень хорошо знают."
Они начинают идти вперед.

Морские манёвры

Атака птеродактилей на стадо ихтиозавров. Вниз на супостата пикирует огнедышащий ящер -- скорей потомок, нежели наш пращур. Какой-то год от Рождества Христова. Проблемы положенья холостого. Гостиница. И сотрясает люстру начало возвращения к моллюску. июнь 1967, Севастополь

, Россия. Вернулось мирное время. Я возвращаюсь домой в добром здравии. Меня ждет новая жизнь. Что мне делать?
На пути к разрешению:
У меня было много времени, чтобы подумать об этом. Я знаю, что последние дни быстро приближаются и что в жизни людей произойдут большие перемены. Как гражданин Европы, мы не можем вечно жить прошлым.

25.XII.1993

М. Б. Что нужно для чуда? Кожух овчара, щепотка сегодня, крупица вчера, и к пригоршне завтра добавь на глазок огрызок пространства и неба кусок. И чудо свершится. Зане чудеса, к земле тяготея, хранят адреса, настолько добраться стремясь до конца, что даже в пустыне находят жильца. А если ты дом покидаешь -- включи звезду на прощанье в четыре свечи чтоб мир без вещей освещала она, вослед тебе глядя, во все времена. 1993

26.XI.1992
Хвалите Господа, от Которого исходят все благословения (Псалом 89:23). Мир полон благословений. Он полон удачи. Благословения сердца - это не только те, которые мы можем видеть. Есть и те, которые скрыты в наших душах. Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы раскрыть их другим. В 1993 году мы предпримем эту попытку. Давайте продолжим восхвалять имя Господа.

Загадка ангелу

М. Б. Мир одеял разрушен сном. Но в чьем-то напряженном взоре маячит в сумраке ночном окном разрезанное море.¹ Две лодки обнажают дно, смыкаясь в этом с парой туфель. Вздымающееся полотно и волны выражают дупель. Подушку обхватив, рука сползает по столбам отвесным, вторгаясь в эти облака своим косноязычным жестом. О камень порванный чулок, изогнутый впотьмах, как лебедь, раструбом смотрит в потолок, как будто почерневший невод. Два моря с помощью стены, при помощи неясной мысли, здесь как-то так разделены, что сети в темноте повисли пустыми в этой глубине, но всё же ожидают всплытья от пущенной сквозь крест в окне, связующей их обе, нити. Звезда желтеет на волне, маячат неподвижно лодки. Лишь крест вращается в окне подобием простой лебедки. К поверхности из двух пустот два невода ползут отвесно, надеясь: крест перенесет и опустит в другое место. Так тихо, что не слышно слов, что кажется окну пустому: надежда на большой улов сильней, чем неподвижность дома. И вот уж в темноте ночной окну с его сияньем лунным две грядки кажутся волной, а куст перед крыльцом -- буруном. Но дом недвижен, и забор во тьму ныряет поплавками, и воткнутый в крыльцо топор один следит за топляками. Часы стрекочут. Вдалеке ворчаньем заглушает катер, как давит устрицы в песке ногой бесплотный наблюдатель. Два глаза источают крик. Лишь веки, издавая шорох, во мраке защищают их собою наподобье створок. Как долго эту боль топить, захлестывать моторной речью, чтоб дать ей оспой проступить на теплой белизне предплечья? Как долго? До утра? Едва ль.² И ветер шелестит в попытке жасминовую снять вуаль с открытого лица калитки. Сеть выбрана, в кустах удод свистком предупреждает кражу; и молча замирает тот, кто бродит в темноте по пляжу. 1962 ¹ Ранний вариант следующих 4 строк (по ЧР): -- С. В. Висит в кустах аэростат. Две лодки тонут в разговорах, что туфли в комнате блестят, но устрицам не давят створок. ² Ранний вариант следующих 3 строк (по ЧР): -- С. В. И ветер паутину гонит, из веток шевеля вуаль, где глаз аэростата тонет.

1963
Ранняя версия следующих 8 строк (в соответствии с Чешской Республикой): -- S. V.

Песня пустой веранды

Not with a bang but a whimper.¹ T.S.Eliot Март на исходе, и сад мой пуст. Старая птица, сядь на куст, у которого в этот день только и есть, что тень. Будто и не было тех шести лет, когда он любил цвести; то есть грядущее тем, что наг, делает ясный знак. Или, былому в противовес, гол до земли, но и чужд небес, он, чьи ветви на этот раз -- лишь достиженье глаз. Знаю и сам я не хуже всех: грех осуждать нищету. Но грех так обнажать -- поперек и вдоль -- язвы, чтоб вызвать боль. Я бы и сам его проклял, но где-то птице пора давно сесть, чтоб не смешить ворон; пусть это будет он. Старая птица и голый куст, соприкасаясь, рождают хруст. И, если это принять всерьез, это -- апофеоз. То, что цвело и любило петь, стало тем, что нельзя терпеть без состраданья -- не к их судьбе, но к самому себе. Грустно смотреть, как, сыграв отбой, то, что было самой судьбой призвано скрасить последний час, меняется раньше нас. То есть предметы и свойства их одушевленнее нас самих. Всюду сквозит одержимость тел манией личных дел. В силу того, что конец страшит, каждая вещь на земле спешит больше вкусить от своих ковриг, чем позволяет миг. Свет -- ослепляет. И слово -- лжет. Страсть утомляет. А горе -- жжет, ибо страданье -- примат огня над единицей дня. Лучше не верить своим глазам да и устам. Оттого что Сам Бог, предваряя Свой Страшный Суд, жаждет казнить нас тут. Так и рождается тот устав, что позволяет, предметам дав распоряжаться своей судьбой, их заменять собой. Старая птица, покинь свой куст. Стану отныне посредством уст петь за тебя, и за куст цвести буду за счет горсти. Так изменились твои черты, что будто на воду села ты, лапки твои на вид мертвей цепких нагих ветвей. Можешь спокойно лететь во тьму. Встану и место твое займу. Этот поступок осудит тот, кто не встречал пустот. Ибо, чужда четырем стенам, жизнь, отступая, бросает нам полые формы, и нас язвит их нестерпимый вид. Знаю, что голос мой во сто раз хуже, чем твой -- пусть и низкий глас. Но даже режущий ухо звук лучше безмолвных мук. Мир если гибнет, то гибнет без грома и лязга; но также не с робкой, прощающей грех слепой веры в него, мольбой. В пляске огня, под напором льда подлинный мира конец -- когда песня, которая всем горчит, выше нотой звучит. октябрь 1968 ¹ Не взрыв, но всхлип (англ.). -- Из стихотворения Т. С. Элиота "The Hollow Men". (прим. в СИБ)

Среда, 11 августа 2016 г.
От темной стороны вещей никуда не деться. Даже в глубоком океане, где светит солнце, или в самых красивых лесах. Но солнце не светит в нашей жизни. Мир полон вещей, которые мы не хотим видеть. Тени, отбрасываемые нашими действиями, скрывают правду. Наши действия не всегда преднамеренны. Иногда это просто несчастные случаи. Но иногда они намеренны. В этих случаях мы хотим забыть о последствиях наших поступков. Мы хотим поиграть в игру иллюзии.

x x x

В деревне Бог живет не по углам, как думают насмешники, а всюду. Он освящает кровлю и посуду и честно двери делит пополам. В деревне он -- в избытке. В чугуне он варит по субботам чечевицу, приплясывает сонно на огне, подмигивает мне, как очевидцу. Он изгороди ставит. Выдает девицу за лесничего. И в шутку устраивает вечный недолет объездчику, стреляющему в утку. Возможность же все это наблюдать, к осеннему прислушиваясь свисту, единственная, в общем, благодать, доступная в деревне атеисту. 6 июня 1965 * Датировано 1964 в SP. -- С. В.

К.
Если солнце - это бог, почему вы хотите отнять его у него?
x x x
Мы можем видеть свет вселенной; мы можем слышать ее голос, но чего нам не хватает, так это божественного сердца, которое излучается через нас. Сто раз в день мы получаем образ Божий; это самое драгоценное, что у нас есть. Но когда мы присмотримся повнимательнее, мы поймем, что есть разница между божественным светом Божьего лица и божественным светом мира.

x x x

Только пепел знает, что значит сгореть дотла. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед: не все уносимо ветром, не все метла, широко забирая по двору, подберет. Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст. И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт. Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. "Падаль!" выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц, потому что падаль -- свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц. 1986

... 1985... 1984... 1983... 1982... 1981... 1980... 1979... 1978... 1977... 1976... 1975... 1974... 1973... 1972... 1971... 1970... 1969... 1968... 1967... 1966... 1965... 1964... 1963... 1962... 1961... 1960... 1959... 1958... 1957... 1956... 1955... 1954... 1953... 1952... 1951... 1950... 1949... 1948... 1947... 1946... 1945... 1944... 1943... 1942... 1941... 1940... 1939... 1938... 1937... 1936... 1935... 1934... 1933... 1932... 1931... 1930... 1929... 1928... 1927...

Неоконченный отрывок

Отнюдь не вдохновение, а грусть меня склоняет к описанью вазы. В окне шумят раскидистые вязы. Но можно только увеличить груз уже вполне достаточный, скребя пером перед цветущею колодой. Петь нечто, сотворенное природой, в конце концов, описывать себя. Но гордый мир одушевленных тел скорей в себе, чем где-то за горами, имеет свой естественный предел, который не расширишь зеркалами. Другое дело -- глиняный горшок. Пусть то, что он -- недвижимость, неточно. Но движимость тут выражена в том, что он из природы делает прыжок в бездушие. Он радует наш глаз бездушием, которое при этом и позволяет быть ему предметом, я думаю, в отличие от нас. И все эти повозки с лошадьми, тем паче -- нарисованные лица дают, как всё, что создано людьми, им от себя возможность отделиться. Античный зал разжевывает тьму. В окне торчит мускулатура Штробля. И своды, как огромная оглобля, елозят по затылку моему. Все эти яйцевидные шары, мне чуждые, как Сириус, Канопус, в конце концов напоминают глобус иль более далекие миры. И я верчусь, как муха у виска, над этими пустыми кратерами, отталкивая русскими баграми метафору, которая близка. Но что ж я, впрочем? Эта параллель с лишенным возвращенья астронавтом дороже всех. Не склонный к полуправдам, могу сказать: за тридевять земель от жизни захороненный во мгле, предмет уже я неодушевленный. Нет скорби о потерянной земле, нет страха перед смертью во Вселенной... 1966

. (стр. 10)
"Я оказался в стране, где самый важный человек - это тот, кто ни в чем не нуждается". (стр. 9)
Из этого абзаца, который является основным утверждением романа, я предполагаю, что Толстой знал об этом замечании Марка Твена, процитированном ранее в тексте. Главной характеристикой романа является отсутствие в нем каких-либо отсылок к истории. Впрочем, такое отсутствие истории неудивительно, поскольку персонаж, в отличие от Тургенева, Толстой никогда не писал о своем детстве.

x x x

Э. Т. Люби проездом родину друзей. На станциях батоны покупая, о прожитом бездумно пожалей, к вагонному окошку прилипая. Все тот же вальс в провинции звучит, летит, летит в белесые колонны, весна друзей по-прежнему молчит, блондинкам улыбаясь благосклонно. Отходят поезда от городов, приходит моментальное забвенье, десятилетья искренних трудов, но вечного, увы, неоткровенья. Да что там жизнь! Под перестук колес взбредет на ум печальная догадка, что новый недоверчивый вопрос когда-нибудь их вызовет обратно. Так, поезжай. Куда? Куда-нибудь, скажи себе: с несчастьями дружу я. Гляди в окно и о себе забудь. Жалей проездом родину чужую. 1961

Новый состав поездов доставляет пассажиров из Ленинграда в Киев. Они незнакомы, но проходят мимо друг друга незамеченными. Когда поезд проходит мимо, его скорость увеличивается, он достигает своей максимальной скорости. Они видят, как деревья качаются под ветром. На станции они высаживаются. Железнодорожная станция пуста. Люди стоят в очереди, ожидая поезда. Прибывает поезд, но он не останавливается. Мужчина на платформе указывает на кондуктора. Поезд ходит круг за кругом. Внезапно кондуктор спрашивает, есть ли у кого-нибудь билеты. Никто не отвечает.

Мексиканский романсеро

Кактус, пальма, агава. Солнце встает с Востока, улыбаясь лукаво, а приглядись -- жестоко. Испепеленные скалы, почва в мертвой коросте. Череп в его оскале! И в лучах его -- кости! С голой шеей, уродлив, на телеграфном насесте стервятник -- как иероглиф падали в буром тексте автострады. Направо пойдешь -- там стоит агава. Она же -- налево. Прямо -- груда ржавого хлама. ___ Вечерний Мехико-Сити. Лень и слепая сила в нем смешаны, как в сосуде. И жизнь течет, как текила. Улицы, лица, фары. Каждый второй -- усатый. На Авениде Реформы -- масса бронзовых статуй. Подле каждой, на кромке тротуара, с рукою протянутой -- по мексиканке с грудным младенцем. Такою фигурой -- присохшим плачем -- и увенчать бы на деле памятник Мексике. Впрочем, и под ним бы сидели. ___ Сад громоздит листву и не выдает нас зною. (Я не знал, что существую, пока ты была со мною.) Площадь. Фонтан с рябою нимфою. Скаты кровель. (Покуда я был с тобою, я видел все вещи в профиль.) Райские кущи с адом голосов за спиною. (Кто был все время рядом, пока ты была со мною?) Ночь с багровой луною, как сургуч на конверте. (Пока ты была со мною, я не боялся смерти.) ___ Вечерний Мехико-Сити. Большая любовь к вокалу. Бродячий оркестр в беседке горланит "Гвадалахару". Веселый Мехико-Сити. Точно картина в раме, но неизвестной кисти, он окружен горами. Вечерний Мехико-Сити. Пляска веселых литер кока-колы. В зените реет ангел-хранитель. Здесь это связано с риском быть подстреленным сходу, сделаться обелиском и представлять Свободу. ___ Что-то внутри, похоже, сорвалось и раскололось. Произнося "О, Боже", слышу собственный голос. Так страницу мараешь ради мелкого чуда. Так при этом взираешь на себя ниоткуда. Это, Отче, издержки жанра (правильней -- жара). Сдача медная с решки безвозмездного дара. Как несхоже с мольбою! Так, забыв рыболова, рыба рваной губою тщетно дергает слово. ___ Веселый Мехико-Сити. Жизнь течет, как текила. Вы в харчевне сидите. Официантка забыла о вас и вашем омлете, заболтавшись с брюнетом. Впрочем, как все на свете. По крайней мере, на этом. Ибо, смерти помимо, все, что имеет дело с пространством, -- все заменимо. И особенно тело. И этот вам уготован жребий, как мясо с кровью. В нищей стране никто вам вслед не смотрит с любовью. ___ Стелющаяся полого грунтовая дорога, как пыльная форма бреда, вас приводит в Ларедо. С налитым кровью глазом вы осядете наземь, подломивши колени, точно бык на арене. Жизнь бессмысленна. Или слишком длинна. Что в силе речь о нехватке смысла оставляет -- как числа в календаре настенном. Что удобно растеньям, камню, светилам. Многим предметам. Но не двуногим. 1975

? Старая история: что я делал в годы, предшествовавшие 1976 году? Откуда именно у меня взялись мои воспоминания? ___ Ларедо. На час раньше тебя. Если ты не знаешь, скажи мне об этом. Старик, лысеющий старик, говорит: "Видите ли, я солдат". ___ Ларедо. Есть город под названием Сан-Педро-де-лос-Кабальерос, что означает рыцарь в шляпе.

x x x

Колокольчик звенит -- предупреждает мужчину не пропустить годовщину. Одуванчик в зенит задирает головку беззаботную -- в ней больше мыслей, чем дней. Выбегает на бровку придорожную в срок ромашка -- неточный, одноразовый, срочный пророк. Пестрота полевых злаков пользует грудь от удушья. Кашка, сумка пастушья от любых болевых ощущений зрачок в одночасье готовы избавить. Жизнь, дружок, не изба ведь. Но об этом молчок, чтоб другим не во вред (всюду уши: и справа, и слева). Лишь пучку курослепа доверяешь секрет. Колокольчик дрожит под пчелою из улья на исходе июля. В тишине дребезжит горох-самострел. Расширяется поле от обидной неволи. Я на год постарел и в костюме шута от жестокости многоочитой хоронюсь под защитой травяного щита. 21 июля 1965

Мне не нужен цветок, чтобы сказать мне, что я умираю. Все цветы мертвы. Для меня больше нет жизни. Цветы тоже умрут. Лето закончилось. Мы должны выбрать между нашими сердцами или цветами.
Я люблю тебя, потому что ты сильная и свободная. Ты - герой этой сказки. Тот, кто спасает своих брата и сестру. Тот, кто никогда не сдается, пока битва не закончится. Я надеюсь, что вы не откажетесь от своей мечты. Я надеюсь, что вы продолжите жить своей жизнью без сожалений.

x x x

Твой локон не свивается в кольцо, и пальца для него не подобрать в стремлении очерчивать лицо, как ранее очерчивала прядь, в надежде, что нарвался на растяп, чьим помыслам стараясь угодить, хрусталик на уменьшенный масштаб вниманья не успеет обратить. Со всей неумолимостью тоски, с действительностью грустной на ножах, подобье подбородка и виски большим и указательным зажав, я быстро погружаюсь в глубину, особенно устами, как фрегат, идущий неожиданно ко дну в наперстке, чтоб не плавать наугад. По горло или все-таки по грудь, хрусталик погружается во тьму. Но дальше переносицы нырнуть еще не удавалось никому. Какой бы не почувствовал рывок надежды, но (подальше от беды) всегда серо-зеленый поплавок выскакивает к небу из воды. Ведь каждый, кто в изгнаньи тосковал, рад муку, чем придется, утолить и первый подвернувшийся овал любимыми чертами заселить. И то уже удваивает пыл, что в локонах покинутых слились то место, где их Бог остановил, с тем краешком, где ножницы прошлись. Ирония на почве естества, надежда в ироническом ключе, колеблема разлукой, как листва, как бабочка (не так ли?) на плече: живое или мертвое, оно, хоть собственными пальцами творим, -- связующее легкое звено меж образом и призраком твоим. май 1964

/1975 — это я, оригинал этого произведения, без длительного промежутка времени.
Это коллекция работ, которые являются одновременно "реальными" и "идеальными" — некоторые произведения более "реальны", некоторые более "идеальны". Все они каким-то образом связаны. Они также включают в себя множество изображений; некоторые из них представляют собой простые портреты, некоторые - сложные и полные смысла. Каждая работа уникальна и индивидуальна.
Внизу последней страницы есть небольшая заметка.

x x x

А. А. А. В деревне, затерявшейся в лесах, таращусь на просветы в небесах -- когда же загорятся Ваши окна в небесных (москворецких) корпусах. А южный ветр, что облака несет с холодных, нетемнеющих высот, того гляди, далекой Вашей Музы аукающий голос донесет. И здесь, в лесу, на явном рубеже минувшего с грядущим, на меже меж Голосом и Эхом -- все же внятно я отзовусь -- как некогда уже, не слыша очевидных голосов, откликнулся я все ж на некий зов. И вот теперь туда бреду безмолвно среди людей, средь рек, среди лесов. май 1964

Воскресенье, 17 марта 2015 г.
"Ты хочешь стать художником? Здесь нет никаких ограничений". - Максим Коцюков
Вот цитата Михаила Зайцева, который был первым
Югославянин, оставивший свой след в мире живописи. Его работа
сопровождалась словом "художник". Вот почему я всегда любила его.

В озерном краю

В те времена в стране зубных врачей, чьи дочери выписывают вещи из Лондона, чьи стиснутые клещи вздымают вверх на знамени ничей Зуб Мудрости, я, прячущий во рту развалины почище Парфенона, шпион, лазутчик, пятая колонна гнилой провинции -- в быту профессор красноречия -- я жил в колледже возле Главного из Пресных Озер, куда из недорослей местных был призван для вытягиванья жил. Все то, что я писал в те времена, сводилось неизбежно к многоточью. Я падал, не расстегиваясь, на постель свою. И ежели я ночью отыскивал звезду на потолке, она, согласно правилам сгоранья, сбегала на подушку по щеке быстрей, чем я загадывал желанье. 1972

-83
Вергилий: "Боги справедливы"
Многие люди критиковали эпос Вергилия из-за того, как он относится к своей собственной семье. Что касается меня, я подумал, что он должен был сказать: "Я не сын своих родителей". Это было бы прекрасно.

Гладиаторы

Простимся. До встреч в могиле. Близится наше время. Ну, что ж? Мы не победили. Мы умрем на арене. Тем лучше. Не облысеем от женщин, от перепоя. ...А небо над Колизеем такое же голубое, как над родиной нашей, которую зря покинул ради истин, а также ради богатства римлян. Впрочем, нам не обидно. Разве это обида? Просто такая, видно, выпала нам планида... Близится наше время. Люди уже расселись. Мы умрем на арене. Людям хочется зрелищ. * Текст приводится по СИП. -- С. В.

Т. С.: 5.4:?Aquarum amica videsque praeliori dicitur? "Аква - прекрасный подарок от моей дочери". Это был первый из ее подарков. Я дарю тебе кое-что прекрасное. Она подарила мне золотую корону. Я дам тебе золотую корону. Я дарю тебе бриллиантовое ожерелье. Я подарю тебе бриллиантовое ожерелье. * SIP:?Quo est quoque pudor et pudor esse haec quod est?

С натуры

Джироламо Марчелло Солнце садится, и бар на углу закрылся. Фонари загораются, точно глаза актриса окаймляет лиловой краской для красоты и жути. И головная боль опускается на парашюте в затылок врага в мостовой шинели. И голуби на фронтоне дворца Минелли ебутся в последних лучах заката, не обращая внимания, как когда-то наши предки угрюмые в допотопных обстоятельствах, на себе подобных. Удары колокола с колокольни, пустившей в венецианском небе корни, точно падающие, не достигая почвы, плоды. Если есть другая жизнь, кто-то в ней занят сбором этих вещей. Полагаю, в скором времени я это выясню. Здесь, где столько пролито семени, слез восторга и вина, в переулке земного рая вечером я стою, вбирая сильно скукожившейся резиной легких чистый, осенне-зимний, розовый от черепичных кровель местный воздух, которым вдоволь не надышаться, особенно -- напоследок! пахнущий освобожденьем клеток от времени. Мятая точно деньги, волна облизывает ступеньки дворца своей голубой купюрой, получая в качестве сдачи бурый кирпич, подверженный дерматиту, и ненадежную кариатиду, водрузившую орган речи с его сигаретой себе на плечи и погруженную в лицезренье птичьей, освободившейся от приличий, вывернутой наизнанку спальни, выглядящей то как слепок с пальмы, то -- обезумевшей римской цифрой, то -- рукописной строчкой с рифмой. 1995, Casa Marcello * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. -- С. В.

Краткая биография
Биографическая справка
Дочь Джузеппе Маркони и Беатриче Ченчи, она родилась в Риме 15 марта 1928 года. Изучив архитектуру, она начала свою карьеру художника, но бросила ее из-за влияния психоанализа. С 1953 года она жила в Риме и была членом нескольких художественных групп. В 1981 году она основала Ассоциацию художественных исследований (A.S.), а в 1992 году была избрана президентом ассоциации.

Рождество 1963

Волхвы пришли. Младенец крепко спал. Звезда светила ярко с небосвода. Холодный ветер снег в сугроб сгребал. Шуршал песок. Костер трещал у входа. Дым шел свечой. Огонь вился крючком. И тени становились то короче, то вдруг длинней. Никто не знал кругом, что жизни счет начнется с этой ночи. Волхвы пришли. Младенец крепко спал. Крутые своды ясли окружали. Кружился снег. Клубился белый пар. Лежал младенец, и дары лежали. январь 1964

Была холодная, сырая, темная ночь. В маленьком домике на улице Поренга в Мюленберге, штат Нью-Йорк, в такую ночь, как эта, ничто не могло согреть вас. Возможно, вы хотели бы выпить чего-нибудь теплого. Но единственное, что у тебя было, - это вода. Тебе понадобятся руки, чтобы согреться. Но вы устали, а воды было недостаточно. А часы тикали. Там не было никого, кто мог бы тебе помочь. И когда вы спросили мужчину, что это значит, он странно посмотрел на вас.

Элегия

Постоянство суть эволюция принципа помещенья в сторону мысли. Продолженье квадрата или параллелепипеда средствами, как сказал бы тот же Клаузевиц, голоса или извилин. О, сжавшаяся до размеров клетки мозга комната с абажуром, шкаф типа "гей, славяне", четыре стула, козетка, кровать, туалетный столик с лекарствами, расставленными наподобье кремля или, лучше сказать, нью-йорка. Умереть, бросить семью, уехать, сменить полушарие, дать вписать другие овалы в четырехугольник -- тем громче пыльное помещенье настаивает на факте существованья, требуя ежедневных жертв от новой местности, мебели, от силуэта в желтом платье; в итоге -- от самого себя. Пауку -- одно удовольствие заштриховывать пятый угол. Эволюция -- не приспособленье вида к незнакомой среде, но победа воспоминаний над действительностью. Зависть ихтиозавра к амебе. Расхлябанный позвоночник поезда, громыхающий в темноте мимо плотно замкнутых на ночь створок деревянных раковин с их бесхребетным, влажным, жемчужину прячущим содержимым. 1988

: Первое появление вида, первый экземпляр того, что мы знаем сегодня как Amphiuma dolabrata. 1992: Это животное было обнаружено в 1985 году, во время исследования этой части нашей планеты, одним из двух людей, которые его нашли, французским геологом по имени Оливье Леконт. В то время Леконт был всего лишь подростком и изучал сравнительную анатомию в Парижском университете Дидро. Однажды он устроил небольшую лабораторию в гараже своего отца.

Война в убежище Киприды

Смерть поступает в виде пули из магнолиевых зарослей, попарно. Взрыв выглядит как временная пальма, которую раскачивает бриз. Пустая вилла. Треснувший фронтон со сценами античной рукопашной. Пылает в море новый Фаэтон, с гораздо меньшим грохотом упавший. И в позах для рекламного плаката на гальке, раскаленной добела, маячат неподвижные тела, оставшись загорать после заката. 21 июля 1974

День, который был таким же длинным и сложным, как год, с его множеством форм и цветов, большими и малыми изменениями погоды: это был один из тех дней, когда ничто уже не будет прежним. День, который состоялся, когда все было возможно, в нужный момент, и нельзя было терять ни минуты. День, который казался мне одновременно и слишком идеальным, и слишком жестоким. День, который не сулил ни радости, ни печали.
Я снова в нашей квартире в Тулузе. Мой отец мертв. Он умер в первую неделю августа в своей спальне.

Персидская стрела

Веронике Шильц Древко твое истлело, истлело тело, в которое ты не попала во время о'но. Ты заржавела, но все-таки долетела до меня, воспитанница Зенона. Ходики тикают. Но, выражаясь книжно, как жидкость в закупоренном сосуде, они неподвижны, а ты подвижна, равнодушной будучи к их секунде. Знала ли ты, какая тебе разлука предстоит с тетивою, что к ней возврата не суждено, когда ты из лука вылетела с той стороны Евфрата? Даже покоясь в теплой горсти в морозный полдень, под незнакомым кровом, схожая позеленевшей бронзой с пережившим похлебку листом лавровым, ты стремительно движешься. За тобою не угнаться в пустыне, тем паче -- в чаще настоящего. Ибо тепло любое, ладони -- тем более, преходяще. февраль 1993

Поездка в Европу
Я хотел поехать на континент. Раньше я там не был. Я думал об этом весь день напролет. На обратном пути я сказал своей жене: “Если я останусь здесь навсегда, я буду жить дома”. Она сказала: “В каком-то смысле ты мог бы попытаться быть с нами”. Итак, мы поехали в Берлин и остановились у друзей. Это был новый опыт для меня. Я познакомился с людьми, которые раньше жили в Восточной Германии, а теперь живут в Западной Германии.

К Евгению

Я был в Мексике, взбирался на пирамиды. Безупречные геометрические громады рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке. Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы, ибо обычно такие вещи делаются рабами. И перешеек усеян каменными грибами. Глиняные божки', поддающиеся подделке с необычайной легкостью, вызывающей кривотолки. Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым туловищем змеи неразгаданным алфавитом языка, не знавшего слова "или". Что бы они рассказали, если б заговорили? Ничего. В лучшем случае, о победах над соседним племенем, о разбитых головах. О том, что слита'я в миску Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу; что вечерняя жертва восьми молодых и сильных обеспечивает восход надежнее, чем будильник. Все-таки лучше сифилис, лучше жерла единорогов Кортеса, чем эта жертва. Ежели вам глаза суждено скормить воронам, лучше если убийца -- убийца, а не астроном. Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось толком узнать, что вообще случилось. Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй, всюду жестокость и тупость воскликнут: "Здравствуй, вот и мы!" Лень загонять в стихи их. Как сказано у поэта, "на всех стихиях..." Далеко же видел, сидя в родных болотах! От себя добавлю: на всех широтах. 1975

–1976.
Небольшая лодка отправилась в Сан-Диего, направляясь на юг вдоль побережья в сторону Нижней Калифорнии. Лодка была загружена мексиканскими туристами, которые хотели увидеть одни из самых красивых пляжей в мире. Одним из них был человек по имени Хуан де ла Крус. Он много лет проработал гидом в туристической компании и многое знал о побережье Мексики.
"В Мексике нет ничего, кроме воды", - сказал турист.
Хуан де ла Крус кивнул головой. "Это правда", - сказал он.

Ария

I Что-нибудь из другой оперы, типа Верди. Мало ли под рукой? Вообще -- в круговерти. Безразлично о ком. Трудным для подражанья птичкиным языком. Лишь бы без содержанья. II Скоро мене полста. Вон гоношится бобрик стриженого куста. Вон изменяет облик, как очертанья льдин, марля небесных клиник. Что это, я -- один? Или зашел в малинник? III Розовый истукан здесь я себе поставил. В двух шагах -- океан, место воды без правил. Вряд ли там кто-нибудь, кроме солнца, садится, как успела шепнуть аэроплану птица. IV Что-нибудь про спираль в башне. И про араба и про его сераль. Это редкая баба если не согрешит. Мысль не должна быть четкой. Если в горле першит, можно рискнуть чечеткой. V День пролетел. Пчела шепчет по-польски "збродня". Лучше кричать вчера, чем сегодня. Сегодня оттого мы кричим, что, дав простор подошвам, Рок, не щадя причин, топчется в нашем прошлом. VI Ах, потерявши нить, "моль" говорит холстинка. Взгляда не уронить ниже, чем след ботинка. У пейзажа -- черты вывернутого кармана. Пение сироты радует меломана. <1987>

VII Маленькое красное солнце сжигает луну. Где находится этот рай? Кто будет слушать песнь собаки? Для всех тех, кто любит песню ребенка, по-прежнему существует великое море, полное тайн. Нет, это не озеро, а река, текущая в глубь земли. Из него выходит звезда. По нему проплывает рыба. Весь мир - это озеро. И река, которая стекает к нему, это та, которая называется жизнью. Но что такое жизнь?

Посвящение Глебу Горбовскому

Уходить из любви в яркий солнечный день, безвозвратно; Слышать шорох травы вдоль газонов, ведущих обратно, В темном облаке дня, в темном вечере зло, полусонно Лай вечерних собак -- сквозь квадратные гнезда газона. Это трудное время. Мы должны пережить, перегнать эти годы, С каждым новым страданьем забывая былые невзгоды, И встречая, как новость, эти раны и боль поминутно, Беспокойно вступая в туманное новое утро. Как стремительна осень в этот год, в этот год путешествий. Вдоль белесого неба, черно-красных умолкших процессий, Мимо голых деревьев ежечасно проносятся листья, Ударяясь в стекло, ударяясь о камень -- мечты урбаниста. Я хочу переждать, перегнать, пережить это время, Новый взгляд за окно, опуская ладонь на колени, И белесое небо, и листья, и полоска заката сквозная, Словно дочь и отец, кто-то раньше уходит, я знаю. Пролетают, летят, ударяются о' землю, падают боком, Пролетают, проносятся листья вдоль запертых окон, Всё, что видно сейчас при угасшем, померкнувшем свете, Эта жизнь, словно дочь и отец, словно дочь и отец, но не хочется смерти. Оживи на земле, нет, не можешь, лежи, так и надо, О, живи на земле, как угодно живи, даже падай, Но придет еще время -- расстанешься с горем и болью, И наступят года без меня с ежедневной любовью. И, кончая в мажоре, в пожаре, в мажоре полета, соскользнув по стеклу, словно платье с плеча, как значок поворота, Оставаясь, как прежде, надолго ль, как прежде, на месте, Не осенней тоской -- ожиданьем зимы, несмолкающей песней. * Текст приводится по СИП. -- С. В.

Глеб Горбовский (1938-1998) родился в Знаменке Сичинского района, недалеко от Курска. В 1960 году он окончил среднюю школу, а в 1961 году - Высшую школу экономики. С 1962 по 1965 год он учился в Ленинградском государственном университете, где познакомился с марксизмом-ленинизмом и диалектическим материализмом. В 1966 году он начал свою первую политическую работу: основал "Социалистическое издание", которое вначале было просто группой знакомых.

x x x

Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал черной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шепот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность. 24 мая 1980

Возвращаясь к моему вопросу: если в человеческом мозгу нет места воспоминаниям, тогда почему я живу? По причинам, о которых, я думаю, я буду молчать. На вопрос дан ответ: потому что здесь нет места воспоминаниям. И поэтому я буду жить. Я забуду, что я это написал. Я забуду, что был здесь. Я забуду, что когда-то гулял на солнце и стоял в темноте.

Прилив

I В северной части мира я отыскал приют, в ветреной части, где птицы, слетев со скал, отражаются в рыбах и, падая вниз, клюют с криком поверхность рябых зеркал. Здесь не прийти в себя, хоть запрись на ключ. В доме -- шаром покати, и в станке -- кондей. Окно с утра занавешено рванью туч. Мало земли, и не видать людей. В этих широтах панует вода. Никто пальцем не ткнет в пространство, чтоб крикнуть: "вон!" Горизонт себя выворачивает, как пальто, наизнанку с помощью рыхлых волн. И себя отличить не в силах от снятых брюк, от висящей фуфайки -- знать, чувств в обрез либо лампа темнит -- трогаешь ихний крюк, чтобы, руку отдернув, сказать: "воскрес". II В северной части мира я отыскал приют, между сырым аквилоном и кирпичом, здесь, где подковы волн, пока их куют, обрастают гривой и ни на чем не задерживаются, точно мозг, топя в завитках перманента набрякший перл. Тот, кто привел их в движение, на себя приучить их оглядываться не успел! Здесь кривится губа, и не стои'т базлать про квадратные вещи, ни про свои черты, потому что прибой неизбежнее, чем базальт, чем прилипший к нему человек, чем ты. И холодный порыв затолкает обратно в пасть лай собаки, не то, что твои слова. При отсутствии эха вещь, чтоб ее украсть, увеличить приходится раза в два. III В ветреной части мира я отыскал приют. Для нее я -- присохший ком, но она мне -- щит. Здесь меня найдут, если за мной придут, потому что плотная ткань завсегда морщит в этих широтах цвета дурных дрожжей; карту избавив от пограничных дрязг, точно скатерть, составленная из толчеи ножей, расстилается, издавая лязг. И, один приглашенный на этот бескрайний пир, я о нем отзовусь, кости' не в пример, тепло. Потому что, как ни считай, я из чаши пил больше, чем по лицу текло. Нелюдей от живых хорошо отличать в длину. Но покуда Борей забираться в скулу горазд и пока толковище в разгаре, пока волну давит волна, никто тебя не продаст. IV В северной части мира я водрузил кирпич! Знай, что душа со временем пополам может все повторить, как попугай, опричь непрерывности, свойственной местным сырым делам! Так, кромсая отрез, кравчик кричит: "сукно!" Можно выдернуть нитку, но не найдешь иглы. Плюс пустые дома стоят как давным-давно отвернутые на бану углы. В ветреной части мира я отыскал приют. Здесь никто не крикнет, что ты чужой, убирайся назад, и за постой берут выцветаньем зрачка, ржавою чешуей. И фонарь на молу всю ночь дребезжит стеклом, как монах либо мусор, обутый в жесть. И громоздкая письменность с ревом идет на слом, никому не давая себя прочесть. V Повернись к стене и промолви: "я сплю, я сплю". Одеяло серого цвета, и сам ты стар. Может, за ночь под веком я столько снов накоплю, что наутро море крикнет мне: "наверстал!" Все равно, на какую букву себя послать, человека всегда настигает его же храп, и в исподнем запутавшись, где ералаш, где гладь, шевелясь, разбираешь, как донный краб. Вот про что напевал, пряча плавник, лихой небожитель, прощенного в профиль бледней греха, заливая глаза на камнях ледяной ухой, чтобы ты навострился слагать из костей И. Х. Так впадает -- куда, стыдно сказать -- клешня. Так следы оставляет в туче кто в ней парил. Так белеет ступня. Так ступени кладут плашмя, чтоб по волнам ступать, не держась перил. 1981

А в песке - все сокровища земли.
Посвящается памяти моего друга и наставника
Профессор доктор К.С.В. Раман, который недавно умер. Да упокоится его душа с миром.
Суббота, 24 января 2015 г.
Книга Тинтина "Тайна" была опубликована в Индии. Она написана бельгийским автором Гильемом Япхали и была выпущена в 2014 году.

x x x

А. Н. Мы вышли с почты прямо на канал, который начал с облаком сливаться и сверху букву "п" напоминал. И здесь мы с ним решили расставаться. Мы попрощались. Мелко семеня, он уходил вечернею порою. Он быстро уменьшался для меня как будто раньше вчетверо, чем втрое. Конечно, что-то было впереди. Что именно -- нам было неизвестно. Для тех, кто ждал его в конце пути, он так же увеличивался резко. Настал момент, когда он заслонил пустой канал с деревьями и почту, когда он все собой заполонил. Одновременно превратившись в точку. 1962

: Через час после начала работы к берегу подкатила та же машина. В этот момент рядом проехала машина. Он спрыгнул с заднего сиденья и открыл багажник. Он достал коробку. Я ничего не мог разглядеть в окно. Он начал играть на пианино. Он сел на траву. Солнце зашло. Из окна я видел, как он стоял рядом с пианино. Затем он обернулся. Что ты думаешь? Да, подумал я. Что еще? Я не знаю. Он посмотрел на меня.

В окрестностях Александрии

Карлу Профферу Каменный шприц впрыскивает героин в кучевой, по-зимнему рыхлый мускул. Шпион, ворошащий в помойке мусор, извлекает смятый чертеж руин. Повсюду некто на скакуне; все копыта -- на пьедестале. Всадники, стало быть, просто дали дуба на собственной простыне. В сумерках люстра сродни костру, пляшут сильфиды, мелькают гузки. Пролежавший весь день на "пуске" палец мусолит его сестру. В окнах зыблется нежный тюль, терзает голый садовый веник шелест вечнозеленых денег, непрекращающийся июль. Помесь лезвия и сырой гортани, не произнося ни звука, речная поблескивает излука, подернутая ледяной корой. Жертва легких, но друг ресниц, воздух прозрачен, зане исколот клювами плохо сносящих холод, видимых только в профиль птиц. Се -- лежащий плашмя колосс, прикрытый бурою оболочкой с отделанной кружевом оторочкой замерзших после шести колес. Закат, выпуская из щели мышь, вгрызается -- каждый резец оскален -- в электрический сыр окраин, в то, как строить способен лишь способный все пережить термит; депо, кварталы больничных коек, чувствуя близость пустыни в коих, прячет с помощью пирамид горизонтальность свою земля цвета тертого кирпича, корицы. И поезд подкрадывается, как змея, к единственному соску столицы. 1982, Вашингтон

, округ Колумбия
Старик сел за кухонный стол.
"Что мне делать?" - спросил он, качая головой.
За несколько дней до этого ему позвонили с неизвестного номера. Он подошел к телефону и снял трубку. Это было странно, потому что голос на другом конце провода принадлежал кому-то, кого он очень хорошо знал.
"У нас проблема", - сказал голос. "Это срочно".
"Какого рода проблема?"
"Я еще не знаю.

1 января 1965 года

Волхвы забудут адрес твой. Не будет звезд над головой. И только ветра сиплый вой расслышишь ты, как встарь. Ты сбросишь тень с усталых плеч, задув свечу, пред тем как лечь. Поскольку больше дней, чем свеч сулит нам календарь. Что это? Грусть? Возможно, грусть. Напев, знакомый наизусть. Он повторяется. И пусть. Пусть повторится впредь. Пусть он звучит и в смертный час, как благодарность уст и глаз тому, что заставляет нас порою вдаль смотреть. И молча глядя в потолок, поскольку явно пуст чулок, поймешь, что скупость -- лишь залог того, что слишком стар. Что поздно верить чудесам. И, взгляд подняв свой к небесам, ты вдруг почувствуешь, что сам -- чистосердечный дар. январь 1965

Когда луна полная, ее свет настолько силен, что его можно увидеть сквозь туман на пляже. Ты никогда больше не увидишь солнца. Взойдет луна, а затем зайдет солнце. Но когда луна будет полной, все остальное исчезнет. Ветер уйдет. Ветра не будет. Солнца нет. Луны нет. Никаких облаков. 2 января 1965 года
Однажды вы проснетесь и обнаружите, что ничего не изменилось. Нигде ничего не изменилось. 3 января 1965 года
Это неправда, что ты будешь скучать по мне.

Посвящение

Ни ты, читатель, ни ультрамарин за шторой, ни коричневая мебель, ни сдача с лучшей пачки балерин, ни лампы хищно вывернутый стебель -- как уголь, данный шахтой на-гора, и железнодорожное крушенье -- к тому, что у меня из-под пера стремится, не имеет отношенья. Ты для меня не существуешь; я в глазах твоих -- кириллица, названья... Но сходство двух систем небытия сильнее, чем двух форм существованья. Листай меня поэтому -- пока не грянет текст полуночного гимна. Ты -- все или никто, и языка безадресная искренность взаимна. <1987>

Некоторое время назад автора этой статьи пригласили выступить с лекцией на конференции по теме, связанной с моей областью исследований. Группа молодых людей, пришедших вместе с нами, с энтузиазмом приняла участие в обсуждении. Многие были удивлены, когда я внезапно прервал лекцию и сказал: "Я думал о вас". Лектор улыбнулся и сказал: "Конечно! Я тоже человек." В следующее мгновение все зрители поняли, что на самом деле он был очень маленьким человеком.
Просто дело в том, что в наши дни никто не говорит о таких вещах.

Семенов

Владимиру Уфлянду Не было ни Иванова, ни Сидорова, ни Петрова. Был только зеленый луг и на нем корова. Вдали по рельсам бежала цепочка стальных вагонов. И в одном из них ехал в отпуск на юг Семенов. Время шло все равно. Время, наверно, шло бы, не будь ни коровы, ни луга: ни зелени, ни утробы. И если бы Иванов, Петров и Сидоров были, и Семенов бы ехал мимо в автомобиле. Задумаешься над этим и, встретившись взглядом с лугом, вздрогнешь и отвернешься -- скорее всего с испугом: ежели неподвижность действительно мать движенья, то отчего у них разные выраженья? И не только лица, но -- что важнее -- тела? Сходство у них только в том, что им нет предела, пока существует Семенов: покуда он, дальний отпрыск времени, существует настолько, что едет в отпуск; покуда поезд мычит, вагон зеленеет, зелень коровой бредит; покуда время идет, а Семенов едет. <1993>

Мы не хотим вдаваться в подробности, но мы хотели поговорить о том, как можно отличить актера от критика. У актера есть своя роль, у критика есть своя работа. Но что есть что? И почему? Является ли актер личностью? Ну, он же человек, верно? Но он не обязательно говорит как человек. Например, он мог бы просто писать как человек. И это то, что происходит с критиками. Они ведь тоже люди, верно?

Стансы

Е. В., А. Д. Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать. Твой фасад темно-синий я впотьмах не найду, между выцветших линий на асфальт упаду. И душа, неустанно поспешая во тьму, промелькнет над мостами в петроградском дыму, и апрельская морось, под затылком снежок, и услышу я голос: -- До свиданья, дружок. И увижу две жизни далеко за рекой, к равнодушной отчизне прижимаясь щекой, -- словно девочки-сестры из непрожитых лет, выбегая на остров, машут мальчику вслед. 1962

Суббота, 26 февраля 2013 г.
Вот что произошло в тот вечер так давно, что я уже не могу вспомнить, что это было; но если бы меня тогда не поразила эта мысль, возможно, она никогда бы не пришла мне в голову.
Я была дома одна, когда мой сын вошел, когда я ставила чайник.

Михаилу Барышникову

Раньше мы поливали газон из лейки, в комара попадали из трехлинейки, жука сажали, как турка, на кол. И жук не жужжал, комар не плакал. Теперь поливают нас, и все реже -- ливень. Кто хочет сует нам в ребро свой бивень. Что до жука и его жужжанья, всюду сходят с ума машины для подражанья. Видно, время бежит, но не в часах, а прямо. И впереди, говорят, не гора, но яма. И рассказывают, кто приезжал оттуда, что погода там лучше, когда нам худо. Помнишь скромный музей, где не раз видали одного реалиста шедевр "Не дали"? Был ли это музей? Отчего не назвать музеем то, на что мы теперь глазеем? Уехать, что ли, в Испанию, где испанцы увлекаются боксом и любят танцы, когда они ставят ногу, как розу в вазу, и когда убивают быка, то сразу. Но говорят, что пропеллер замер. Что -- особенно голые -- мы тяжелей, чем мрамор: столько лет отталкивались от панели каблуком, что в итоге окаменели. Лучше, видно, остаться. Лечь, постелив на сене, чтобы плававший при свечах в теплом, как суп, бассейне, чью каплю еще хранит ресница, знал, где найти нас, решив присниться. Видимо, низкая облачность может вправду смутить пилота: как будто там кто-то стирает что-то, не уступающее по силе света тому, что в душе носили. 1992

увидел конец "Орла", который родился в 1984 году. У нового синяк под глазом, кожа головы натянута, нос вздернут, глаза обращены вперед, ноздри открыты, челюсть острая. И все это означает, что мы еще не готовы к полету. Наш летный костюм готов.

x x x

Темно-синее утро в заиндевевшей раме напоминает улицу с горящими фонарями, ледяную дорожку, перекрестки, сугробы, толчею в раздевалке в восточном конце Европы. Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле, сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре; что до черной доски, от которой мороз по коже, так и осталась черной. И сзади тоже. Дребезжащий звонок серебристый иней преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий все оказалось правдой и в кость оделось; неохота вставать. Никогда не хотелось. 1975 -- 1976

: в тот год мы ходили в школу.
После осеннего дождя (в ноябре) начинает дуть зимний ветер.
Это второй раз с апреля, когда я возвращаюсь в это же здание. Но потом, так много раз, мне хотелось вернуться снова. На этот раз есть еще два студента, которые об этом не знают. Это всего лишь мое воображение.
Кроме того, это наш первый год в университете. Я надеюсь, что мы сможем вернуться сюда снова в следующем году.
Я помню лето, когда стояла хорошая погода. Это было летом 1976 года.

x x x

Кончится лето. Начнется сентябрь. Разрешат отстрел утки, рябчика, вальдшнепа. "Ах, как ты постарел" скажет тебе одна, и ты задерешь двустволку, но чтоб глубже вздохнуть, а не спугнуть перепелку. И легкое чутко дернется: с лотков продают урюк. Но и помимо этого мир вокруг меняется так стремительно, точно он стал колоться дурью, приобретенной у смуглого инородца. Дело, конечно, не в осени. И не в чертах лица, меняющихся, как у зверя, бегущего на ловца, но в ощущении кисточки, оставшейся от картины, лишенной конца, начала, рамы и середины. Не говоря -- музея, не говоря -- гвоздя. И поезд вдали по равнине бежит, свистя, хотя, вглядевшись как следует, ты не заметишь дыма. Но с точки зренья ландшафта, движенье необходимо. Это относится к осени, к времени вообще, когда кончаешь курить и когда еще деревья кажутся рельсами, сбросившими колеса, и опушки ржавеют, как узловые леса. И в горле уже не комок, но стопроцентный ёж -- ибо в открытом море больше не узнаешь силуэт парохода, и профиль аэроплана, растерявший все нимбы, выглядит в вышних странно. Так прибавляют в скорости. Подруга была права. Что бы узнал древний римлянин, проснись он сейчас? Дрова, очертания облака, голубя в верхотуре, плоскую воду, что-то в архитектуре, но -- никого в лицо. Так некоторые порой ездят еще за границу, но, лишены второй жизни, спешат воротиться, пряча глаза от страха, и, не успев улечься от прощального взмаха, платочек трепещет в воздухе. Другие, кому уже выпало что-то любить больше, чем жизнь, в душе зная, что старость -- это и есть вторая жизнь, белеют на солнце, как мрамор, не загорая, уставившись в некую точку и не чужды утех истории. Потому что чем больше тех точек, тем больше крапинок на проигравших в прятки яйцах рябчика, вальдшнепа, вспугнутой куропатки. 1987 * Датировано 1989 в SF. -- С. В.

Дрибро / Нью-Йорк
Я встретил этого человека в пустом зале ресторана. Он был молод, почти тридцати лет, у него были черные волосы, на нем был черный костюм с красным галстуком и белая рубашка с манжетами с монограммой, и он говорил с французским акцентом. Я не говорил по-французски, но вежливо кивнул. Он улыбнулся, и мы перешли в другую комнату. Он сказал мне, что он экономист и что он вернулся во Францию после двадцатилетнего отсутствия.

x x x

Волосы за висок между пальцев бегут, как волны, наискосок, и не видно губ, оставшихся на берегу, лица, сомкнутых глаз, замерших на бегу против теченья. Раз- розненный мир черт нечем соединить. Ночь напролет след, путеводную нить ищут язык, взор, подобно борзой, упираясь в простор, рассеченный слезой. Вверх по теченью, вниз -- я. Сомкнутых век не раскрыв, обернись: там, по теченью вверх, что (не труди глаза) там у твоей реки? Не то же ли там, что за устьем моей руки? Мир пятерни. Срез ночи. И мир ресниц. Тот и другой без обозримых границ. И наши с тобой слова, помыслы и дела бесконечны, как два ангельские крыла. 1967

-1988. - место, где деревья гнутся на ветру; 1968-1979. - место, где лес охвачен пламенем; 1980-1984. - место, где тень дерева покрывает землю; 1985-1987. - место, где река выходит из скал и течет из глубин леса. океан; 1988-1993. - место, где река прокладывает себе путь; 1993-1996. - место, где ветер разносит свой звук по небу; 1996-1997.

Воспоминание

Je n'ai pas oublie, voisin de la ville Notre blanche maison, petite mais tranquille. Сharles Baudelaire Дом был прыжком геометрии в глухонемую зелень парка, чьи праздные статуи, как бросившие ключи жильцы, слонялись в аллеях, оставшихся от извилин; когда загорались окна, было неясно -- чьи. Видимо, шум листвы, суммируя варианты зависимости от судьбы (обычно -- по вечерам), пользовалcя каракулями, и, с точки зренья лампы, этого было достаточно, чтоб раскалить вольфрам. Но шторы были опущены. Крупнозернистый гравий, похрустывая осторожно, свидетельствовал не о присутствии постороннего, но торжестве махровой безадресности, окрестностям доставшейся от него. И за полночь облака, воспитаны высшей школой расплывчатости или просто задранности голов, отечески прикрывали рыхлой периной голый космос от одичавшей суммы прямых углов. 1995

— Я всегда считал, что дом - это ловушка. "Tout cela ne peut étre fait que для иностранцев", - сказала мне однажды утром пожилая дама, когда я сидел за завтраком. Для меня это тоже было ловушкой: я так часто жила в деревне, что не было необходимости уезжать слишком далеко. Мне казалось, я чувствую, как ветер развевает мои волосы, а солнце встает над твоим садом. В ту ночь я прислонился головой к дверному косяку и смотрел, как горит огонь.

x x x

Не важно, что было вокруг, и не важно, о чем там пурга завывала протяжно, что тесно им было в пастушьей квартире, что места другого им не было в мире. Во-первых, они были вместе. Второе, и главное, было, что их было трое, и всё, что творилось, варилось, дарилось отныне, как минимум, на три делилось. Морозное небо над ихним привалом с привычкой большого склоняться над малым сверкало звездою -- и некуда деться ей было отныне от взгляда младенца. Костер полыхал, но полено кончалось; все спали. Звезда от других отличалась сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним, способностью дальнего смешивать с ближним. 25 декабря 1990

, 7:00
утра "Я больше не буду говорить об этом". Это был его ответ на ее вопрос. "Ты знаешь, именно поэтому я должен остаться здесь. Я хочу усердно работать, понимаешь?" И он посмотрел на свои часы. "Но, как вы можете видеть, я уже опаздываю. Дорога перекрыта."
Она могла видеть огонь с вершины холма, где хотел жить старик. Малыш по имени волк, когда он был один, думал о своей матери.

Декабрь во Флоренции

"Этот, уходя, не оглянулся..." Анна Ахматова I Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно, населенье гуляет над обмелевшим Арно, напоминая новых четвероногих. Двери хлопают, на мостовую выходят звери. Что-то вправду от леса имеется в атмосфере этого города. Это -- красивый город, где в известном возрасте просто отводишь взор от человека и поднимаешь ворот. II Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и твой подъезд в двух минутах от Синьории намекает глухо, спустя века, на причину изгнанья: вблизи вулкана невозможно жить, не показывая кулака; но и нельзя разжать его, умирая, потому что смерть -- это всегда вторая Флоренция с архитектурой Рая. III В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли тени. На Старом Мосту -- теперь его починили -- где бюстует на фоне синих холмов Челлини, бойко торгуют всяческой бранзулеткой; волны перебирают ветку, журча за веткой. И золотые пряди склоняющейся за редкой вещью красавицы, роющейся меж коробок под несытыми взглядами молодых торговок, кажутся следом ангела в державе черноголовых. IV Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо петли, клинышки букв и, потому что скользко, в запятые и точки. Только подумать, сколько раз, обнаружив "м" в заурядном слове, перо спотыкалось и выводило брови! То есть, чернила честнее крови, и лицо в потемках, словами наружу -- благо так куда быстрей просыхает влага -- смеется, как скомканная бумага. V Набережные напоминают оцепеневший поезд. Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс. Тело в плаще, ныряя в сырую полость рта подворотни, по ломаным, обветшалым плоским зубам поднимается мелким шагом к воспаленному нёбу с его шершавым неизменным "16"; пугающий безголосьем, звонок порождает в итоге скрипучее "просим, просим": в прихожей вас обступают две старые цифры "8". VI В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке; ощущая нехватку в терцинах, в клетке дряхлый щегол выводит свои коленца. Солнечный луч, разбившийся о дворец, о купол собора, в котором лежит Лоренцо, проникает сквозь штору и согревает вены грязного мрамора, кадку с цветком вербены; и щегол разливается в центре проволочной Равенны. VII Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли проживаешь жизни, смотря по вере, вечером в первой осознаешь: неправда, что любовь движет звезды (Луну -- подавно), ибо она делит все вещи на два -- даже деньги во сне. Даже, в часы досуга, мысли о смерти. Если бы звезды Юга двигались ею, то -- в стороны друг от друга. VIII Каменное гнездо оглашаемо громким визгом тормозов; мостовую пересекаешь с риском быть за{п/к}леванным насмерть. В декабрьском низком небе громада яйца, снесенного Брунеллески, вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске куполов. Полицейский на перекрестке машет руками, как буква "ж", ни вниз, ни вверх; репродукторы лают о дороговизне. О, неизбежность "ы" в правописаньи "жизни"! IX Есть города, в которые нет возврата. Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То есть, в них не проникнешь ни за какое злато. Там всегда протекает река под шестью мостами. Там есть места, где припадал устами тоже к устам и пером к листам. И там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал; там толпа говорит, осаждая трамвайный угол, на языке человека, который убыл. 1976

“Несколько часов спустя я вошел в темную комнату, которая была приготовлена для
меня. У кровати стояла женщина, древняя и почтенная дама,
одетая в черное. Я не мог разглядеть ее лица, но она подозвала меня к
стулу и заставила сесть напротив нее.

x x x

М. Б. Как тюремный засов разрешается звоном от бремени, от калмыцких усов над улыбкой прошедшего времени, так в ночной темноте, обнажая надежды беззубие, по версте, по версте отступает любовь от безумия. И разинутый рот до ушей раздвигая беспамятством, как садок для щедрот временным и пространственным пьяницам, что в горящем дому ухитряясь дрожать под заплатами и уставясь во тьму, заедают версту циферблатами, -- боль разлуки с тобой вытесняет действительность равную не печальной судьбой, а простой Архимедовой правдою. Через гордый язык, хоронясь от законности с тщанием, от сердечных музык пробираются память с молчанием в мой последний пенат -- то ль слезинка, то ль веточка вербная, -- и тебе не понять, да и мне не расслышать, наверное, то ли вправду звенит тишина, как на Стиксе уключина. То ли песня навзрыд сложена и посмертно заучена. июнь -- июль 1964

"Самая глубокая тайна из всех заключается в том, что секретов не существует".
Юнг, Мир как Воля и Представление
Это то же самое, о чем мы говорили последние 2 дня, и сегодня, вчера и позавчера (на самом деле, всего несколько часов назад) до меня наконец дошло. Если вы не понимаете, о чем я говорю, я дам вам подсказку. Это история о том, что происходит, когда люди всего мира соглашаются стать больше похожими друг на друга.
Вот в чем дело.

С видом на море

И. Н. Медведевой I Октябрь. Море поутру лежит щекой на волнорезе. Стручки акаций на ветру, как дождь на кровельном железе, чечетку выбивают. Луч светила, вставшего из моря, скорей пронзителен, чем жгуч; его пронзительности вторя, на весла севшие гребцы глядят на снежные зубцы. II Покуда храбрая рука Зюйд-Веста, о незримых пальцах, расчесывает облака, в агавах взрывчатых и пальмах производя переполох, свершивший туалет без мыла пророк, застигнутый врасплох при сотворении кумира, свой первый кофе пьет уже на набережной в неглиже. III Потом он прыгает, крестясь, в прибой, но в схватке рукопашной он терпит крах. Обзаведясь в киоске прессою вчерашней, он размещается в одном из алюминиевых кресел; гниют баркасы кверху дном, дымит на горизонте крейсер, и сохнут водоросли на затылке плоском валуна. IV Затем он покидает брег. Он лезет в гору без усилий. Он возвращается в ковчег из олеандр и бугенвилей, настолько сросшийся с горой, что днище течь дает как будто, когда сквозь заросли порой внизу проглядывает бухта; и стол стоит в ковчеге том, давно покинутом скотом. V Перо. Чернильница. Жара. И льнет линолеум к подошвам... И речь бежит из-под пера не о грядущем, но о прошлом; затем что автор этих строк, чьей проницательности беркут мог позавидовать, пророк, который нынче опровергнут, утратив жажду прорицать, на лире пробует бряцать. VI Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это -- временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы. Посмеиваясь криво, пусть Время взяток не берёт -- Пространство, друг, сребролюбиво! Орел двугривенника прав, четыре времени поправ! VII Здесь виноградники с холма бегут темно-зеленым туком. Хозяйки белые дома здесь топят розоватым буком. Петух вечерний голосит. Крутя замедленное сальто, луна разбиться не грозит о гладь щербатую асфальта: ее и тьму других светил залив бы с легкостью вместил. VIII Когда так много позади всего, в особенности -- горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря. Оно обширнее. Оно и глубже. Это превосходство -- не слишком радостное. Но уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит. октябрь 1969, Коктебель

(Русский), в письме Светлане Александровне от 20 июля 1966 года, написанном в Ялте. VIII С приходом лета мы отправимся в Татарстан, который, по нашему мнению, очень красив.

x x x

Не знает небесный снаряд, пронзающий сферы подряд (как пуля пронзает грудь), куда устремляет путь: спешит ли он в Эмпирей иль это бездна, скорей. К чему здесь расчет угла, поскольку земля кругла. Вот так же посмертный напев, в пространствах земных преуспев, меж туч гудит на лету, пронзая свою слепоту. июнь 1964

Я просмотрел несколько видеозаписей исполнения "Жар-птицы" Стравинского, сделанных в прошлые выходные. Очень интересно услышать это в первый раз, и я надеюсь, что вам это понравится так же, как и мне. Первое видео длится около 20 минут, в то время как второе больше похоже на интервью со Стравинским, за исключением того, что интервьюер - британский композитор Джон Айрленд.
Вот мое мнение о спектакле:
1. Это невероятная вещь.

x x x

Ветер оставил лес и взлетел до небес, оттолкнув облака в белизну потолка. И, как смерть холодна, роща стоит одна, без стремленья вослед, без особых примет. январь 1964

Я работал на фабрике на окраине Тегерана, когда впервые прочитал о том, что происходит в Америке. Я помню, как стоял в коридоре рядом с молодым человеком, который проработал на этой фабрике много лет. Это был симпатичный молодой человек, темноволосый, с хорошо сложенным телом.

Рождественская звезда

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре, чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе, младенец родился в пещере, чтоб мир спасти: мело, как только в пустыне может зимой мести. Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар из воловьих ноздрей, волхвы -- Балтазар, Гаспар, Мельхиор; их подарки, втащенные сюда. Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда. Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака, на лежащего в яслях ребенка издалека, из глубины Вселенной, с другого ее конца, звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца, 24 декабря 1987

, на своего сына, звезду, мальчика, которого он будет повсюду носить на руках.
Это было рождественское чудо, но это не был рождественский подарок для моей жены, хотя я никогда не думал о ней как о "Подарке". Моя жена была очень добрым человеком, но она не была святой. Она даже не была доброй христианкой. Она много лет была проституткой, прежде чем выйти за меня замуж. Она происходила из старого рода и была очень трудолюбива, но в то же время очень слаба.

Вид с холма

Вот вам замерзший город из каменного угла. Геометрия оплакивает свои недра. Сначала вы слышите трио, потом -- пианино негра. Река, хотя не замерзла, все-таки не смогла выбежать к океану. Склонность петлять сильней заметна именно в городе, если вокруг равнина. Потом на углу загорается дерево без корней. Река блестит, как черное пианино. Когда вы идете по улице, сзади звучат шаги. Это -- эффект перспективы, а не убийца. За два года, прожитых здесь, вчера превратилось в завтра. И площадь, как грампластинка, дает круги от иглы обелиска. Что-то случилось сто лет назад, и появилась веха. Веха успеха. В принципе, вы -- никто. Вы, в лучшем случае, пища эха. Снег летит как попало; диктор твердит: "циклон". Не выходи из бара, не выходи из бара. Автомышь светом фар толчею колонн сводит вдали с ума, как слонов Ганнибала. Пахнет пустыней, помнящей смех вдовы. "Бэби, не уходи", -- говорит Синатра. То же эхо, но в записи; как силуэт сената, скука, пурга, температура, вы. Вот вам лицо вкрутую, вот вам его гнездо: блеск желтка в скорлупе с трещинами от стужи. Ваше такси на шоссе обгоняет еще ландо с венками, катящее явно в ту же сторону, что и вы, как бы само собой. Это -- эффект периметра, зов окраин, низкорослых предместий, чей сон облаян тепловозами, ветром, вообще судьбой. И потом -- океан. Глухонемой простор. Плоская местность, где нет построек. Где вам делать нечего, если вы историк, врач, архитектор, делец, актер и, тем более, эхо. Ибо простор лишен прошлого. То, что он слышит, -- сумма собственных волн, беспрецедентность шума, который может быть заглушен лишь трубой Гавриила. Вот вам большой набор горизонтальных линий. Почти рессора мирозданья. В котором петляет соло Паркера: просто другой напор, чем у архангела, если считать в соплях. А дальше, в потемках, держа на Север, проваливается и возникает сейнер, как церковь, затерянная в полях. 2 февраля 1992, Вашингтон

Округ Колумбия
Впервые после смерти моих родителей я вернулся в город. В этот момент я иду по авеню С, недалеко от того места, где дорога разделяется. На углу стоят три маленькие статуэтки, каждая из которых держит цветок. С правой стороны - мужчина, одетый в черное. С левой стороны - женщина. Справа - мужчина в шлеме. И та же женщина слева, одетая в желтое. И тот же человек справа, одетый в синее.

Письмо в оазис

Не надо обо мне. Не надо ни о ком. Заботься о себе, о всаднице матраца. Я был не лишним ртом, но лишним языком, подспудным грызуном словарного запаса. Теперь в твоих глазах амбарного кота, хранившего зерно от порчи и урона, читается печаль, дремавшая тогда, когда за мной гналась секира фараона. С чего бы это вдруг? Серебряный висок? Оскомина во рту от сладостей восточных? Потусторонний звук? Но то шуршит песок, пустыни талисман, в моих часах песочных. Помол его жесток, крупицы -- тяжелы, и кости в нем белей, чем просто перемыты. Но лучше грызть его, чем губы от жары облизывать в тени осевшей пирамиды. 1994

август
Я сижу в автобусе, как труп или мертвец, поэтому я удивлен, что там есть пассажиры. Водитель открывает свои окна, которые закрыты пластиковой сеткой.

x x x

Уезжай, уезжай, уезжай, так немного себе остается, в теплой чашке смертей помешай эту горечь и голод, и солнце. Что с ней станет, с любовью к тебе, ничего, все дольешь, не устанешь, ничего не оставишь судьбе, слишком хочется пить в Казахстане. Так далеко, как хватит ума не понять, так хотя бы запомнить, уезжай за слова, за дома, за великие спины знакомых. В первый раз, в этот раз, в сотый раз сожалея о будущем, реже понимая, что каждый из нас остается на свете все тем же человеком, который привык, поездами себя побеждая, по земле разноситься, как крик, навсегда в темноте пропадая. 29 июня 1961

Новый день, новый год, новая жизнь...
новая жизнь!
Сегодня в моей голове пронеслось так много мыслей, что сейчас кажется, что только вчера я их записывал. Я до сих пор помню образ мужчины, одиноко идущего по пляжу, когда мы возвращались из Сибири.

Доклад для симпозиума

Предлагаю вам небольшой трактат об автономности зрения. Зрение автономно в результате зависимости от объекта внимания, расположенного неизбежно вовне; самое себя глаз никогда не видит. Сузившись, глаз уплывает за кораблем, вспархивает вместе с птичкой с ветки, заволакивается облаком сновидений, как звезда; самое себя глаз никогда не видит. Уточним эту мысль и возьмем красавицу. В определенном возрасте вы рассматриваете красавиц, не надеясь покрыть их, без прикладного интереса. Невзирая на это, глаз, как невыключенный телевизор в опустевшей квартире, продолжает передавать изображение. Спрашивается -- чего ради? Далее -- несколько тезисов из лекции о прекрасном. Зрение -- средство приспособленья организма к враждебной среде. Даже когда вы к ней полностью приспособились, среда эта остается абсолютно враждебной. Враждебность среды растет по мере в ней вашего пребыванья; и зрение обостряется. Прекрасное ничему не угрожает. Прекрасное не таит опасности. Статуя Аполлона не кусается. Белая простыня тоже. Вы кидаетесь за шуршавшей юбкой в поисках мрамора. Эстетическое чутье суть слепок с инстинкта самосохраненья и надежней, чем этика. Уродливое трудней превратить в прекрасное, чем прекрасное изуродовать. Требуется сапер, чтобы сделать опасное безопасным. Этим попыткам следует рукоплескать, оказывать всяческую поддержку. Но, отделившись от тела, глаз скорей всего предпочтет поселиться где-нибудь в Италии, Голландии или в Швеции. август 1989, Torö

s, Швеция.
Говорят, что искусство архитектуры - это зеркало, отражающее жизнь народа. Отражение возвращает людей к самим себе, и они становятся архитекторами своей собственной истории. Художник всегда должен знать правду о себе. И поэтому, взглянув на окружающий мир, он может помочь сформировать этот мир. Если художник творит свою собственную историю, то мы все являемся архитекторами нашей собственной истории.
В последние годы художники начали говорить о "правде" как о предмете своего искусства.

x x x

Шум ливня воскрешает по углам салют мимозы, гаснущей в пыли. И вечер делит сутки пополам, как ножницы восьмерку на нули, и в талии сужает циферблат, с гитарой его сходство озарив. У задержавшей на гитаре взгляд пучок волос напоминает гриф. Ее ладонь разглаживает шаль. Волос ее коснуться или плеч -- и зазвучит окрепшая печаль; другого ничего мне не извлечь. Мы здесь одни. И, кроме наших глаз, прикованных друг к другу в полутьме, ничто уже не связывает нас в заре'шеченной наискось тюрьме. 1963

Море все еще течет под темно-синим небом, волны поднимаются и опускаются в тишине. Моя рука соскальзывает с ее плеча. Она не двигается. Я убираю руку с ее плеча. Он слишком тяжелый. Я держусь за камень и пытаюсь поднять его. Я не могу. Я снова опускаюсь обратно. Она там, но не хочет, чтобы я ее видел. Я думаю о себе как о человеке, который думает, что потерял свое место среди людей. Я человек без места.

Ex ponto

(Последнее письмо Овидия в Рим) Тебе, чьи миловидные черты должно быть не страшатся увяданья, в мой Рим, не изменившийся, как ты, со времени последнего свиданья, пишу я с моря. С моря. Корабли сюда стремятся после непогоды, чтоб подтвердить, что это край земли. И в трюмах их не отыскать свободы. до 1 мая 1965

, все еще стоят на якоре.
На берегу нет лодок, мы плывем по суше.
Ни кораблей, ни парусников. Воздух по-прежнему чист.
Первые дни проводят на открытом воздухе, когда земля еще совсем белая. Но вскоре мы углубимся в океан, и тогда мы снова увидим корабли. Необходимо найти их, чтобы продолжить наше путешествие. О возвращении к более ранней дате не может быть и речи.
Мы достигли края земли.

Приглашение к путешествию

Сначала разбей стекло с помощью кирпича. Из кухни пройдешь в столовую (помни: там две ступеньки). Смахни с рояля Бетховена и Петра Ильича, отвинти третью ножку и обнаружишь деньги. Не сворачивай в спальню, не потроши комод, не то начнешь онанировать. В спальне и в гардеробе пахнет духами; но, кроме тряпок от Диора, нет ничего, что бы толкнуть в Европе. Спустя два часа, когда объявляют рейс, не дергайся; потянись и подави зевоту. В любой толпе пассажиров, как правило, есть еврей с пейсами и с детьми: примкни к его хороводу. Наутро, когда Зизи распахивает жалюзи, сообщая, что Лувр закрыт, вцепись в ее мокрый волос, ткни глупой мордой в подушку и, прорычав "Грызи", сделай с ней то, от чего у певицы садится голос. <1993>

Владимир Соловьев, одновременно реалист и идеалист, считает, что в искусстве, как и в жизни, нет "фактов": каждый художник должен искать "истину", существование которой невозможно определить. Но у него на это мало времени: его главная задача - привести факты в соответствие с мировоззрением наблюдателя, чтобы их можно было рассматривать как "исторические".
Это было самое прекрасное и глубокое выражение человеческой души, которое я видел сегодня в своем видении.

Элегия

Издержки духа -- выкрики ума и логика, -- вы равно хороши, когда опять белесая зима бредет в полях безмолвнее души. О чем тогда я думаю один, зачем гляжу ей пристально вослед. На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет. Какие предстоят нам холода. Но, обогреты давностями, мы не помним, как нисходят города на тягостные выдохи зимы. Безумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина их. То не покой, то темная земля об облике ином напоминает. Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость. 10 декабря 1960

это была дата последней казни убийцы Святого Петра, Гаврилы Иванова.
Это начало стихотворения "Элегия".
Я перечитывал его снова и снова, но безуспешно. Название представляет собой игру слов: "Элегия для Кости". Кости был болгарским священником, казненным 10 декабря 1960 года. В своем дневнике он записал: "Сегодня 10 декабря 1960 года. Сегодня я не боюсь".
В полночь ночь все еще была очень холодной. Ветер прекратился.

Одному тирану

Он здесь бывал: еще не в галифе -- в пальто из драпа; сдержанный, сутулый. Арестом завсегдатаев кафе покончив позже с мировой культурой, он этим как бы отомстил (не им, но Времени) за бедность, униженья, за скверный кофе, скуку и сраженья в двадцать одно, проигранные им. И Время проглотило эту месть. Теперь здесь людно, многие смеются, гремят пластинки. Но пред тем, как сесть за столик, как-то тянет оглянуться. Везде пластмасса, никель -- все не то; в пирожных привкус бромистого натра. Порой, перед закрытьем, из театра он здесь бывает, но инкогнито. Когда он входит, все они встают. Одни -- по службе, прочие -- от счастья. Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют. Он пьет свой кофе -- лучший, чем тогда, и ест рогалик, примостившись в кресле, столь вкусный, что и мертвые "о да!" воскликнули бы, если бы воскресли. январь 1972

Человек, который только что закончил фильм о моряке, встречает другого, который хочет купить немного наркотиков. Сначала он отказывается. Но потом, через некоторое время, он говорит: "Я хочу купить". Мужчина пристально смотрит на него. "Ты понимаешь? Я хочу купить." Затем: "Хорошо, я куплю". Мужчина ничего не говорит. Второй мужчина дает ему сумку, полную денег. Первый мужчина пожимает ему руку. Второй мужчина выбрасывает пакет в мусорное ведро. Январь 1973 года.

Отрывок

Sad man jokes his own way¹ Я не философ. Нет, я не солгу. Я старый человек, а не философ, хотя я отмахнуться не могу от некоторых бешеных вопросов. Я грустный человек, и я шучу по-своему, отчасти уподобясь замку. А уподобиться ключу не позволяет лысина и совесть. Пусть те правдоискатели, что тут не в силах удержаться от зевоты, себе по попугаю заведут, и те цедить им будут анекдоты. Вот так же, как в прогулке нагишом, вот так -- и это, знаете, без смеха -- есть что-то первобытное в большом веселии от собственного эха. Серьезность, к сожалению, не плюс. Но тем, что я презрительно отплюнусь, я только докажу, что не стремлюсь назад, в глубокомысленную юность. Так зрелище, приятное для глаз, башмак заносит в мерзостную жижу. Хоть пользу диалектики как раз в удобстве ретроспекции я вижу. Я не гожусь ни в дети, ни в отцы. Я не имею родственницы, брата. Соединять начала и концы занятие скорей для акробата. Я где-то в промежутке или вне. Однако я стараюсь, ради шутки, в действительности стоя в стороне, настаивать, что "нет, я в промежутке"... 1964(?) ¹ Грустный человек шутит на свой манер (англ.). (прим. в СИБ)

Грустный человек шутит по-своему (англ.). (прим. на сиб.)
Воскресенье, 18 октября 2007 г.
Если бы я была женщиной, я бы посмотрела на себя в зеркало и сказала: "Я не красивая девушка. Я не женщина". Если бы я был мужчиной, я бы посмотрел на себя в зеркало и сказал: "Я не храбрый человек. Я не мужчина." Если бы я был ребенком, я бы убежал в слезах. Что тут смешного? Я не ребенок.

Услышу и отзовусь

Сбились со счета дни, и Борей покидает озимь, ночью при свете свечи пересчитывает стропила. Будто ты вымолвила негромко: осень, осень со всех сторон меня обступила. Затихает, и вновь туч на звезды охота вспыхивает, и дрожит в замешательстве легком стреха. С уст твоих слетают времена года, жизнь мою превращая, как леса и овраги, в эхо. Это твое, тихий дождь, шум, подхваченный чащей, так что сердце в груди шумит, как ивовый веник. Но безучастней, чем ты, в тысячу раз безучастней, молча глядит на меня (в стороне) можжевельник. Темным лицом вперед (но как бы взапуски с тучей) чем-то близким воде ботфортами в ямах брызжу, благословляя родства с природой единственный случай, будто за тысячу верст взор твой печальный вижу. Разрывай мои сны, если хочешь. Безумствуй в яви. Заливай до краев этот след мой в полях мышиных. Как Сибелиус пой, умолкать, умолкать не вправе, говори же со мной и гуди и свисти в вершинах. Через смерть и поля, через жизни, страданья, версты улыбайся, шепчи, заливайся слезами -- сладость дальней речи своей, как летучую мышь, как звезды, кутай в тучах ночных, посылая мне боль и радость. Дальше, дальше! где плоть уж не внемлет душе, где в уши не вливается звук, а ныряет с душою вровень, я услышу тебя и отвечу, быть может, глуше, чем сейчас, но за все, в чем я не был и был виновен. И за тенью моей он последует -- как? с любовью? Нет! скорей повлечет его склонность воды к движенью. Но вернется к тебе, как великий прибой к изголовью, как вожатого Дант, уступая уничтоженью. И охватит тебя тишиной и посмертной славой и земной клеветой, не снискавшей меж туч успеха, то сиротство из нот, не берущих выше октавой, чем возьмет забытье и навеки смолкшее эхо. осень 1964

[1] В одной из версий "Конца лета" Джон Стейнбек описывает, как они с Фанни купили землю в Небраске, где построенный ими дом стал достопримечательностью.
[2] 10 марта 1965 года президент Джонсон подписал Закон о гражданских правах 1964 года, который обеспечивал правовую защиту прав американцев от расовой дискриминации в общественных местах. Закон требовал от работодателей предоставлять равные возможности трудоустройства независимо от расы, цвета кожи, религии или национального происхождения.

Почти элегия

В былые дни и я пережидал холодный дождь под колоннадой Биржи. И полагал, что это -- Божий дар. И, может быть, не ошибался. Был же и я когда-то счастлив. Жил в плену у ангелов. Ходил на вурдалаков. Сбегавшую по лестнице одну красавицу в парадном, как Иаков, подстерегал. Куда-то навсегда ушло все это. Спряталось. Однако смотрю в окно и, написав "куда", не ставлю вопросительного знака. Теперь сентябрь. Передо мною -- сад. Далекий гром закладывает уши. В густой листве налившиеся груши как мужеские признаки висят. И только ливень в дремлющий мой ум, как в кухню дальних родственников -- скаред, мой слух об эту пору пропускает: не музыку ещё, уже не шум. осень 1968

Я все еще жду того дня, когда облака соберутся на голубом горизонте, думая о том, что я написал сегодня. Утренний свет проникает в окно. Я достаю из кармана бумагу, как и раньше, и перечитываю ее снова. Но на этот раз слова звучат по-другому. Не красавица, но есть. У меня пересохло во рту. И я медленно закрываю окно. На этот раз, говорят они, облака будут прямо здесь, прямо сейчас.
Понедельник, 9 декабря 2014 г.
Уже утро понедельника.

x x x

Ну, как тебе в грузинских палестинах? Грустишь ли об оставленных осинах? Скучаешь ли за нашими лесами, когда интересуешься Весами, горящими над морем в октябре? И что там море? Так же ли просторно, как в рифмах почитателя Готорна? И глубже ли, чем лужи во дворе? Ну как там? Помышляешь об отчизне? Ведь край земли еще не крайность жизни? Сам материк поддерживает то, что не в силах сделать северная почта. И эта связь доподлинно тверда, покуда еще можно на конверте поставить "Ленинград" заместо смерти. И, может быть, другие города. Считаю версты, циркули разинув. Увы, не хватит в Грузии грузинов, чтоб выложить прямую между нами. Гораздо лучше пользоваться днями и железнодорожным забытьем. Суметь бы это спутать с забываньем, прибытие -- с далеким пребываньем и с собственным своим небытием. <1960-е>

У поэта должен быть язык, который он понимает. Я думаю, это означает, что у поэта должен быть такой язык, который позволяет ему найти свой собственный голос и выразить себя таким образом, чтобы он мог общаться со своим читателем, не прибегая к шаблонным или приторным схемам рифмовки.

Дерево

Бессмысленное, злобное, зимой безлиственное, стадии угля достигнувшее колером, самой природой предназначенное для отчаянья, -- которого объем никак не калькулируется, -- но в слепом повиновении своем уже переборщившее, оно, ушедшее корнями в перегной из собственных же листьев и во тьму -- вершиною, стоит передо мной, как символ всепогодности, к чему никто не призывал нас, несмотря на то, что всем нам свойственна пора, когда различья делаются зря для солнца, для звезды, для топора. 1970

2 - й день лунного года
Луна сияет над всем морем, а солнце появляется то тут, то там только во время затмения; так что я не могу понять, почему они называют это лунным месяцем, хотя он не является ни третьим, ни вторым, ни первым по лунному календарю.
Меня поразила легкость моря, которое кажется менее прозрачным, чем обычно, из-за высокого давления воздуха, и отсутствие воды, которая также легче, чем обычно, и очень немного тяжелее воздуха.

Из "Старых английских песен"

Замерзший повод жжет ладонь. Угроз, команд не слышит конь. А в лужах первый лед хрустит, как в очаге огонь. Не чует конь моих тревог. И то сказать, вонзая в бок ему носки своих сапог, я вряд ли передать их мог. Знаком нам путь в лесной овраг. И, так как нам знаком наш путь, к нему прибавить лишний шаг смогу я как-нибудь. Прибавим шаг к пути, как тот сосновый ствол, что вверх растет. И ждет нас на опушке ствол, ружейный ствол нас ждет. Тропа вольна свой бег сужать. Кустам сам Бог велел дрожать. А мы должны наш путь держать, наш путь держать, наш путь держать. 1963

В лесу, огромном, как море, я вижу двух мужчин, которые не знают друг друга. Мои спутники сидят на траве и обсуждают события последнего дня. Кажется, что они ничего обо мне не знают. Они говорят о моей красоте и печали своих друзей, когда они увидели, как я покидаю вечеринку. Они мне не верят, но думают, что я, должно быть, ушел с вечеринки по доброте душевной. Я говорю им, что ушел из-за любви к ним. Они спрашивают меня, что я там делал.

Страх

Вечером входишь в подъезд, и звук шагов тебе самому страшен настолько, что твой испуг одушевляет тьму. Будь ты другим и имей черты другие, и, пряча дрожь, по лестнице шел бы такой как ты, ты б уже поднял нож. Но здесь только ты; и когда с трудом ты двери своей достиг, ты хлопаешь ею -- и в грохоте том твой предательский крик. 1970

80-е-90-е-00-е годы (время)
Мы все знаем, что произошло: мы долгое время были заперты в клетке. Но сегодня мы дадим вам свободу! Новая жизнь! Свобода видеть и слышать мир извне! Свобода жить! Свобода совершать ошибки! Свобода быть человеком!
В качестве первой части сезона этого года 31 февраля начинается третий этап ежегодного мероприятия "Теплая зима".

1867

В ночном саду под гроздью зреющего манго Максимильян танцует то, что станет танго. Тень воз -- вращается подобьем бумеранга, температура, как под мышкой, тридцать шесть. Мелькает белая жилетная подкладка. Мулатка тает от любви, как шоколадка, в мужском объятии посапывая сладко. Где надо -- гладко, где надо -- шерсть. В ночной тиши под сенью девственного леса Хуарец, действуя как двигатель прогресса, забывшим начисто, как выглядят два песо, пеонам новые винтовки выдает. Затворы клацают; в расчерченной на клетки Хуарец ведомости делает отметки. И попугай весьма тропической расцветки сидит на ветке и так поет: Презренье к ближнему у нюхающих розы пускай не лучше, но честней гражданской позы. И то, и это порождает кровь и слезы. Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы, распространяется, как мухами -- зараза, иль как в кафе удачно брошенная фраза, и где у черепа в кустах всегда три глаза, и в каждом -- пышный пучок травы. 1975

Есть определенный запах ночи, который заставляет меня думать о тайной вечере дома. Перед домом мой отец говорит о своем сыне, который уезжает из страны. Мальчик говорит: "Папа, я бы хотел поехать в Америку. Может быть, в Нью-Йорк. Какая жизнь была бы у тебя здесь?" Вместо ответа он смотрит в землю. Я боюсь сказать ему, что тоже хочу поехать в Китай. Я не понимал, почему после всех этих лет я все еще так боялся летать. Теперь я знаю почему.

x x x

В твоих часах не только ход, но тишь. Притом их путь лишен подобья круга. Так в ходиках: не только кот, но мышь; они живут, должно быть, друг для друга. Дрожат, скребутся, путаются в днях. Но их возня, грызня и неизбывность почти что незаметна в деревнях, где вообще в домах роится живность. Там каждый час стирается в уме, и лет былых бесплотные фигуры теряются -- особенно к зиме, когда в сенях толпятся козы, овцы, куры. 1963

-1969
Это портрет моего покойного брата. Несколько недель назад он был застрелен в своей собственной деревне. Он был тихим человеком, хорошим человеком, всегда спокойным и уважительным. Он был деревенским врачом. Его здоровье пошатнулось с тех пор, как двадцать лет назад была убита его жена. В настоящее время у него не осталось детей, и после войны оставшиеся молодые люди продолжили работать в других областях. Он жил один.

Натюрморт

Verrà la morte e avrà tuoi occhi. C. Pavese¹ I Вещи и люди нас окружают. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в темноте. Я сижу на скамье в парке, глядя вослед проходящей семье. Мне опротивел свет. Это январь. Зима. Согласно календарю. Когда опротивеет тьма, тогда я заговорю. II Пора. Я готов начать. Не важно, с чего. Открыть рот. Я могу молчать. Но лучше мне говорить. О чем? О днях, о ночах. Или же -- ничего. Или же о вещах. О вещах, а не о людях. Они умрут. Все. Я тоже умру. Это бесплодный труд. Как писать² на ветру. III Кровь моя холодна. Холод ее лютей реки, промерзшей до дна. Я не люблю людей. Внешность их не по мне. Лицами их привит к жизни какой-то не- покидаемый вид. Что-то в их лицах есть, что противно уму. Что выражает лесть неизвестно кому. IV Вещи приятней. В них нет ни зла, ни добра внешне. А если вник в них -- и внутри нутра. Внутри у предметов -- пыль. Прах. Древоточец-жук. Стенки. Сухой мотыль. Неудобно для рук. Пыль. И включенный свет только пыль озарит. Даже если предмет герметично закрыт. V Старый буфет извне так же, как изнутри, напоминает мне Нотр-Дам де Пари. В недрах буфета тьма. Швабра, епитрахиль пыль не сотрут. Сама вещь, как правило, пыль не тщится перебороть, не напрягает бровь. Ибо пыль -- это плоть времени; плоть и кровь. VI Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня, поднося, хоть дышу, зеркало мне ко рту, -- как я переношу небытие на свету. Я неподвижен. Два бедра холодны, как лед. Венозная синева мрамором отдает. VII Преподнося сюрприз суммой своих углов, вещь выпадает из миропорядка слов. Вещь не стоит. И не движется. Это -- бред. Вещь есть пространство, вне коего вещи нет. Вещь можно грохнуть, сжечь, распотрошить, сломать. Бросить. При этом вещь не крикнет: "Ебена мать!" VIII Дерево. Тень. Земля под деревом для корней. Корявые вензеля. Глина. Гряда камней. Корни. Их переплет. Камень, чей личный груз освобождает от данной системы уз. Он неподвижен. Ни сдвинуть, ни унести. Тень. Человек в тени, словно рыба в сети. IX Вещь. Коричневый цвет вещи. Чей контур стерт. Сумерки. Больше нет ничего. Натюрморт. Смерть придет и найдет тело, чья гладь визит смерти, точно приход женщины, отразит. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. "Смерть придет, у нее будут твои глаза". X Мать говорит Христу: -- Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой? Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой сын или Бог? То есть мертв или жив? Он говорит в ответ: -- Мертвый или живой, разницы, жено, нет. Сын или Бог, я твой. 1971 ¹ Придет смерть, и у нее будут твои глаза (ит.). Ч. Павезе. (прим. в СИБ) ² Неоднозначность "пи'сать" -- "писа'ть"; в переводе в SP -- "write" ("писа'ть"). -- С. В.

"пишет" / "пишет"; O.S. "пишет" / "пишет"; (в F.S.); L.S. "пишет" / "пишет"; (О.Т.); R.S. "пишет" / "пишет"; P.S. "пишет" / "пишет"; P.S.

Часть речи (цикл из 20 стихов)

1975 -- 1976 * Следующие 20 стихотворений объединены в цикл "Часть речи" -- С. В.

Прасад и К. Л. Тихонофф, Индия.
[Стихотворение 1]
Сокровище морских глубин ослепляет ровным сиянием
Часть речи (цикл из 20 стихов)
1975 -- 1976 * Следующие 20 стихотворений объединены в цикл "Часть речи" - С. В. Прасад и К. Л.

Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка

В кустах Финляндии бессмертной, где сосны царствуют сурово, я полон радости несметной, когда залив и Комарово освещены зарей прекрасной, осенены листвой беспечной, любовью Вашей -- ежечасной и Вашей добротою -- вечной. 1962

Отело-Рию - город, расположенный в центральной части Южной Хорватии. Город был создан в начале 1990-х годов в результате объединения нескольких небольших городов в один. Большинство зданий в городе построены из коричневого кирпича и имеют плоские крыши. Они сделаны из больших бетонных блоков. Стены домов сделаны из серо-коричневого цемента. Есть две улицы, которые называются Отело и Риджу. Улицы названы в честь рек и названий наиболее важных географических объектов этого района.

x x x

Я пробудился весь в поту: мне голос был -- "Не всё коту -- сказал он -- масленица. Будет -- он заявил -- Великий Пост. Ужо тебе прищемят хвост". Такое каждого разбудит. 1969?

Еще не поздно, сказал он. Все это кончено.
- Последние несколько дней он выходил на палубу в поисках какого-нибудь знака.
Член экипажа не хотел признавать свою ошибку. "Боюсь, на этот раз у нас ничего не получится".
- В апреле 1971 года он начал чувствовать легкий озноб; и в ту ночь, когда он лег на свою койку, он почувствовал внезапный страх. Он решил снова лечь спать. Когда он проснулся, было незадолго до рассвета.

Прачечный мост

F. W. На Прачечном мосту, где мы с тобой уподоблялись стрелкам циферблата, обнявшимся в двенадцать перед тем, как не на сутки, а навек расстаться, -- сегодня здесь, на Прачечном мосту, рыбак, страдая комплексом Нарцисса, таращится, забыв о поплавке, на зыбкое свое изображенье. Река его то молодит, то старит. То проступают юные черты, то набегают на чело морщины. Он занял наше место. Что ж, он прав! С недавних пор все то, что одиноко, символизирует другое время; а это -- ордер на пространство. Пусть он смотриться спокойно в наши воды и даже узнает себя. Ему река теперь принадлежит по праву, как дом, в который зеркало внесли, но жить не стали. 1968

: время великих приключений. Мы знаем так мало, что нас может унести на волне.
Вот почему кажется странным, что мир не смог добиться никакого прогресса в улучшении жизни людей. Планы наших политиков часто слишком расплывчаты. Проблемы, порожденные отсутствием прогресса, стали своего рода проклятием, пропастью, которую невозможно преодолеть без страданий.
Возможно, единственный человек, который совершил прорыв в улучшении жизни людей, - это тот, кто делает это непосредственно.

Открытка из города К.

Томасу Венцлова Развалины есть праздник кислорода и времени. Новейший Архимед прибавить мог бы к старому закону, что тело, помещённое в пространство, пространством вытесняется. Вода дробит в зерцале пасмурном руины Дворца Курфюрста; и, небось, теперь пророчествам реки он больше внемлет, чем в те самоуверенные дни, когда курфюрст его отгрохал. Кто-то среди развалин бродит, вороша листву запрошлогоднюю. То -- ветер, как блудный сын, вернулся в отчий дом и сразу получил все письма. 1968(?)

Когда свет угасает, появляется оранжевое солнце, расположенное так близко к западному горизонту, что кажется, что луна стоит в той же точке. "Это конец света", - говорит она. "Тебе нужно поесть". Она откусывает кусочек хлеба и кладет его в рот.
Она шла по дороге в сторону деревни, где уже стемнело, и кто-то окликнул ее по имени. Это была маленькая девочка, лет семи-восьми. Она увидела тень на краю дороги и остановилась, чтобы посмотреть.

Фонтан памяти героев обороны полуострова Ханко

Здесь должен быть фонтан, но он не бьет. Однако сырость северная наша освобождает власти от забот, и жажды не испытывает чаша. Нормальный дождь, обещанный в четверг, надежней ржавых труб водопровода. Что позабудет сделать человек, то наверстает за него природа. И вы, герои Ханко, ничего не потеряли: метеопрогнозы твердят о постоянстве Н2О, затмившем человеческие слезы. 1969 -- 1970

Среда, 15 марта 2011 г.
Жители Ханко все еще находятся в шоке из-за разрушения их города и того настроения, которое воцарилось за эти несколько недель.
Бывший глава города, г-н Йошида Чикаи, который в настоящее время является профессором Технологического университета Сига, цитирует слова о том, что жители "не смирятся с полным разрушением своего города".
Г-н

По изд.: Гёте, Фауст. Издательство Детская литература, Москва, 1969; Гёте И.-В. Фауст: Трагедия / Пер. с нем. Н.А.Холодковского. -- СПб.: Азбука-классика, 2006.

Колыбельная

Родила тебя в пустыне я не зря. Потому что нет в помине в ней царя. В ней искать тебя напрасно. В ней зимой стужи больше, чем пространства в ней самой. У одних -- игрушки, мячик, дом высок. У тебя для игр ребячьих -- весь песок. Привыкай, сынок, к пустыне как к судьбе. Где б ты ни был, жить отныне в ней тебе. Я тебя кормила грудью. А она приучила взгляд к безлюдью, им полна. Той звезде -- на расстояньи страшном -- в ней твоего чела сиянье, знать, видней. Привыкай, сынок, к пустыне, под ногой, окромя нее, твердыни нет другой. В ней судьба открыта взору. За версту в ней легко признаешь гору по кресту. Не людские, знать, в ней тропы! Велика и безлюдна она, чтобы шли века. Привыкай, сынок, к пустыне, как щепоть к ветру, чувствуя, что ты не только плоть. Привыкай жить с этой тайной: чувства те пригодятся, знать, в бескрайней пустоте. Не хужей она, чем эта: лишь длинней, и любовь к тебе -- примета места в ней. Привыкай к пустыне, милый, и к звезде, льющей свет с такою силой в ней везде, будто лампу жжет, о сыне в поздний час вспомнив, тот, кто сам в пустыне дольше нас. 1992

Награды
членство
общество
добрый
свобода
конституция
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ СОВЕТ
КОРТНИ ТЕЙЛОР (1928-1997)
Она получила Пулитцеровскую премию за свою книгу и Американскую книжную премию за книгу о борцах за гражданские права.
ОБ АВТОРЕ
Фрейдхофен также известна своей пьесой.

Сонет

Я снова слышу голос твой тоскливый на пустырях -- сквозь хриплый лай бульдогов, и след родной ищу в толпе окраин, и вижу вновь рождественскую хвою и огоньки, шипящие в сугробах. Ничто верней твой адрес не укажет, чем этот крик, блуждающий во мраке прозрачною, хрустальной каплей яда. Теперь и я встречаю новый год на пустыре, в бесшумном хороводе, и гаснут свечи старые во мне, а по устам бежит вино Тристана, я в первый раз на зов не отвечаю. С недавних пор я вижу и во мраке. 1962

-1962. Я искал это в своих снах, и теперь я знаю, где ты.
Царь Эдип Софокла: Фрагмент
Царь Эдип был величайшей трагедией Древней Греции, как из-за ее сюжета, так и из-за великого характера персонажей. Пьеса Софокла - это пьеса любви и ненависти; любви к царю-тирану, но также и к его жене, которая является его матерью, или, скорее, дочерью его матери; и ненависти к жене его друга.

Конец прекрасной эпохи

Потому что искусство поэзии требует слов, я -- один из глухих, облысевших, угрюмых послов второсортной державы, связавшейся с этой, -- не желая насиловать собственный мозг, сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск за вечерней газетой. Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал в этих грустных краях, чей эпиграф -- победа зеркал, при содействии луж порождает эффект изобилья. Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя. Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, -- это чувство забыл я. В этих грустных краях всё рассчитано на зиму: сны, стены тюрем, пальто; туалеты невест -- белизны новогодней, напитки, секундные стрелки. Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей; пуританские нравы. Бельё. И в руках скрипачей -- деревянные грелки. Этот край недвижим. Представляя объем валовой чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой, вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках. Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь. Даже стулья плетеные держатся здесь на болтах и на гайках. Только рыбы в морях знают цену свободе; но их немота вынуждает нас как бы к созданью своих этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом. Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах, свойства тех и других оно ищет в сырых овощах. Кочет внемлет курантам. Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно. Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы. И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут, но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -- тут конец перспективы. То ли карту Европы украли агенты властей, то ль пятерка шестых остающихся в мире частей чересчур далека. То ли некая добрая фея надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу. Сам себе наливаю кагор -- не кричать же слугу -- да чешу котофея... То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом, то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом. Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза, паровоз с кораблем -- все равно не сгоришь от стыда: как и челн на воде, не оставит на рельсах следа колесо паровоза. Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"? Приговор приведён в исполненье. Взглянувши сюда, обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе, как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены; но не спит. Ибо брезговать кумполом сны продырявленным вправе. Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те времена, неспособные в общей своей слепоте отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек. Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть. Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть, чтоб спросить с тебя, Рюрик. Зоркость этих времен -- это зоркость к вещам тупика. Не по древу умом растекаться пристало пока, но плевком по стене. И не князя будить -- динозавра. Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера. Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора да зелёного лавра. декабрь 1969

– 4 января 1970 года (7 лет)
Я встретил Рюрика в зале Правосудия, в том же зале, где когда-то сидел Ленин от имени русского народа, и мы говорили о нем. Я говорю о Рюрике, потому что он был моим хорошим другом с детства. Его звали Федор, потом его фамилия и так далее. Он был немного худощав и довольно бледен. Он часто приезжал в город. Когда он оставался в своей квартире, он пил водку и нес всякую чушь. Я всегда представляла, что у него была тайная жизнь.

Рождественский романс

Евгению Рейну, с любовью Плывет в тоске необъяснимой среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из Александровского сада, ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий, над головой своих любимых, у ног прохожих. Плывет в тоске необъяснимой пчелиный хор сомнамбул, пьяниц. В ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и выезжает на Ордынку такси с больными седоками, и мертвецы стоят в обнимку с особняками. Плывет в тоске необъяснимой певец печальный по столице, стоит у лавки керосинной печальный дворник круглолицый, спешит по улице невзрачной любовник старый и красивый. Полночный поезд новобрачный плывет в тоске необъяснимой. Плывет во мгле замоскворецкой, пловец в несчастие случайный, блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной, и от любви до невеселья под Новый Год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не объясняя. Плывет в глазах холодный вечер, дрожат снежинки на вагоне, морозный ветер, бледный ветер обтянет красные ладони, и льется мед огней вечерних, и пахнет сладкою халвою; ночной пирог несет сочельник над головою. Твой Новый Год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево. 28 декабря 1961 * Датировано 1962 в SP. -- С. В.

L., N. A. I. V. K., V. D. V., I. I. N. R., S. E. V. B., M. P. K. T. (G. A.)
Короткий рассказ о "секрете" (или около того) русской литературы. Секрет, о котором нельзя говорить открыто из-за цензуры, наложенной на язык.
Я провел свои последние два дня в Москве, когда был студентом, остановившись в очень красивой квартире.

x x x

Нет, Филомела, прости: я не успел навести справки в кассах аллей -- в лучшей части полей песнь твоя не слышна. Шепчет ветру копна, что Филомела за вход в рощу много берет. февраль 1964, Таруса * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.

T.

x x x

Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга, нет! как платформа с вывеской "Вырица" или "Тарту". Но надвигаются лица, не знающие друг друга, местности, нанесенные точно вчера на карту, и заполняют вакуум. Видимо, никому из нас не сделаться памятником. Видимо, в наших венах недостаточно извести. "В нашей семье, -- волнуясь, ты бы вставила, -- не было ни военных, ни великих мыслителей". Правильно: невским струям отраженье еще одной вещи невыносимо. Где там матери и ее кастрюлям уцелеть в перспективе, удлиняемой жизнью сына! То-то же снег, этот мрамор для бедных, за неименьем тела тает, ссылаясь на неспособность клеток -- то есть, извилин! -- вспомнить, как ты хотела, пудря щеку, выглядеть напоследок. Остается, затылок от взгляда прикрыв руками, бормотать на ходу "умерла, умерла", покуда города рвут сырую сетчатку из грубой ткани, дребезжа, как сдаваемая посуда. 1985 * Датировано по переводу в TU. -- С. В.

1. На этот раз мы оказались на дне океана. Море покрыто песком, а вода холодная. Таким образом, мы можем добраться до самых отдаленных мест. Мы не боимся, потому что мы ничего не боимся. Мы боимся только темноты, которая нас окружает. Мы не боимся того, что видим, но мы боимся того, чего не видим. Мы боимся того, чего нет.
2.

x x x

Огонь, ты слышишь, начал угасать. А тени по углам -- зашевелились. Уже нельзя в них пальцем указать, прикрикнуть, чтоб они остановились. Да, воинство сие не слышит слов. Построилось в каре, сомкнулось в цепи. Бесшумно наступает из углов, и я внезапно оказался в центре. Всё выше снизу взрывы темноты. Подобны восклицательному знаку. Все гуще тьма слетает с высоты, до подбородка, комкает бумагу. Теперь исчезли стрелки на часах. Не только их не видно, но не слышно. И здесь остался только блик в глазах, застывших неподвижно. Неподвижно. Огонь угас. Ты слышишь: он угас. Горючий дым под потолком витает. Но этот блик -- не покидает глаз. Вернее, темноты не покидает. 1962

Мистер К.Б.

x x x

Если что-нибудь петь, то перемену ветра, западного на восточный, когда замерзшая ветка перемещается влево, поскрипывая от неохоты, и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты. В полдень можно вскинуть ружью и выстрелить в то, что в поле кажется зайцем, предоставляя пуле увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа пишущим эти строки пером и тем, что оставляет следы. Иногда голова с рукою сливаются, не становясь строкою, но под собственный голос, перекатывающийся картаво, подставляя ухо, как часть кентавра. 1975 -- 1976

Воскресенье, 16 февраля 2010 г.
Когда я был ребенком, мне нравились определенные игры. Вы бы создали такую доску, как эта:
И вы бы создали "мешок". Мешок - это просто куча квадратов, образованных путем заполнения пустых мест. Существует много типов игр, но два, которые мне понравились, были
а) "Крестики-нолики", в которых вы берете плитку с одной стороны доски и переворачиваете ее на другую сторону.

Сонет

М. Б. Прислушиваясь к грозным голосам, стихи мои, отстав при переправе за Иордан, блуждают по лесам, оторваны от памяти и яви. Их звуки застревают (как я сам) на полпути к погибели и славе (в моей груди), отныне уж не вправе как прежде доверяться чудесам. Но как-то глуховато, свысока, тебя, ты слышишь, каждая строка благодарит за то, что не погибла, за то, что сны, обстав тебя стеной, теперь бушуют за моей спиной и поглощают конницу Египта. август -- сентябрь 1964, Норенская

Остров, Черное море, в пещере, где живет монах.

x x x

Садовник в ватнике, как дрозд, по лестнице на ветку влез, тем самым перекинув мост к пернатым от двуногих здесь. Но, вместо щебетанья, вдруг, в лопатках возбуждая дрожь, раздался характерный звук: звук трения ножа о нож. Вот в этом-то у певчих птиц с двуногими и весь разрыв (не меньший, чем в строеньи лиц), что ножницы, как клюв, раскрыв, на дереве, в разгар зимы, скрипим, а не поем как раз. Не слишком ли отстали мы от тех, кто "отстает от нас"? Помножив краткость бытия на гнездышки и забытье при пеньи, полагаю я, мы место уточним свое. 18 января 1964

ПТИЦЫ такие красивые, потому что им так плохо!
— ИСТЕРИКА
## 2
Еще раз, трудно понять, что по-настоящему красиво. В дни моего детства я помню вид с высоты птичьего полета на каждый дом или ферму, когда я был маленьким. Цвета будут растекаться по улицам длинными полосами красного и синего, а окна будут светиться таким солнечным светом, что у вас заболят глаза.

Июль. Сенокос

Всю ночь бесшумно, на один вершок, растет трава. Стрекочет, как движок, всю ночь кузнечик где-то в борозде. Бредет рябина от звезды к звезде. Спят за рекой в тумане три косца. Всю ночь согласно бьются их сердца. Они разжали руки в тишине и от звезды к звезде бредут во сне. июль 1965

Кроуфут и болиголов рычат вместе, идя вдоль ручья. Небо темное и тихое, и каждое дерево покрыто новыми листьями. На них падает полный лунный свет.
Кроуфут пел: “Ты - единственное, чего я когда-либо хотел. Я хотел тебя с тех пор, как ты была совсем крошкой.”
Цикута продолжает петь: “Я знаю, что всегда могу положиться на тебя.

x x x

Не тишина -- немота. Усталость и ломота: голова, голова болит. Ветер в листве. Ветер волосы шевелит на больной голове. Пой же, поэт, новой зимы приход. Без ревности, без боли, пой на ходу, ибо время в обрез, белизну, наготу. Пой же, поэт, тело зимы, коль нет другого в избе. Зима мила и бела. Но нельзя догола раздеваться тебе. октябрь -- ноябрь 1965

Лето любви.
Ты знаешь, что меня здесь нет. Ты не видишь, как я иду по полям. Листья становятся серыми, солнце зашло. Поля серые, небо серое. Мы жили зимой задолго до того, как приехали сюда. Приближается осень. Мы дома.
Мы живем вместе с конца осени. Теперь все это позади. Наступила осень. Наступила осень. Мы так долго жили вместе, но теперь мы больше не можем оставаться вместе. Мы уедем завтра.

На смерть Жукова

Вижу колонны замерших звуков, гроб на лафете, лошади круп. Ветер сюда не доносит мне звуков русских военных плачущих труб. Вижу в регалиях убранный труп: в смерть уезжает пламенный Жуков. Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей, блеском маневра о Ганнибале напоминавший средь волжских степей. Кончивший дни свои глухо в опале, как Велизарий или Помпей. Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж, горевал? Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал. Что он ответит, встретившись в адской области с ними? "Я воевал". К правому делу Жуков десницы больше уже не приложит в бою. Спи! У истории русской страницы хватит для тех, кто в пехотном строю смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою. Маршал! поглотит алчная Лета эти слова и твои прахоря. Все же, прими их -- жалкая лепта родину спасшему, вслух говоря. Бей, барабан, и, военная флейта, громко свисти на манер снегиря. 1974

–75
Кавалерийский полк "Юрхон-Частный" 2-й кавалерийской дивизии (23 октября 1971 года)
Когда я смотрю на ваш портрет, у меня возникает новая мысль: почему вы остались в Москве? Сегодня утром я нашел книгу, написанную Сталиным – единственным человеком, который знал ее изнутри. Единственный человек, который знал все о внутренней жизни нашего народа. И как я счастлива это читать! Это ответ на все мои вопросы.

В темноте у окна

В темноте у окна, на краю темноты полоса полотна задевает цветы. И, как моль, из угла устремляется к ней взгляд, острей, чем игла, хлорофилла сильней. Оба вздрогнут -- но пусть: став движеньем одним, не угроза, а грусть устремляется к ним, и от пут забытья шорох век возвратит: далеко до шитья и до роста в кредит. Страсть -- всегда впереди, где пространство мельчит. Сзади прялкой в груди Ариадна стучит. И в дыру от иглы, притупив острие, льются речки из мглы, проглотившей ее. Засвети же свечу или в лампочке свет. Темнота по плечу тем, в ком памяти нет, кто, к минувшему глух и к грядущему прост, устремляет свой дух в преждевременный рост. Как земля, как вода под небесною мглой, в каждом чувстве всегда сила жизни с иглой. И, невольным объят страхом, вздрогнет, как мышь, тот, в кого ты свой взгляд из угла устремишь. Засвети же свечу на краю темноты. Я увидеть хочу то, что чувствуешь ты в этом доме ночном, где скрывает окно, словно скатерть с пятном темноты, полотно. Ставь на скатерть стакан, чтоб он вдруг не упал, чтоб сквозь стол-истукан, словно соль, проступал, незаметный в окно, ослепительный Путь -- будто льется вино и вздымается грудь. Ветер, ветер пришел, шелестит у окна. Укрывается ствол за квадрат полотна. И трепещут цветы у него позади на краю темноты, словно сердце в груди. Натуральная тьма наступает опять, как движенье ума от метафоры вспять, и сиянье звезды на латуни осей глушит звуки езды по дистанции всей. 1961(?)

Этим вечером небо было затянуто тучами, горизонт был затянут туманом. Перед окном парила желтая бабочка. Дул ветер, падал снег, горел уличный фонарь. Существует тишина, в которой светит солнце. В темноте, в темноте тот, на кого ты направишь свой взгляд из угла, будет дрожать, как мышь. Тогда луна, как лампа, начинает светить. Достаточно подумать, что свет падает на поверхность моря.

Неоконченный отрывок

F. W. Самолет летит на Вест, расширяя круг тех мест -- от страны к другой стране, -- где тебя не встретить мне. Обгоняя дни, года, тенью крыльев "никогда" на земле и на воде превращается в "нигде". Эта боль сильней, чем та: слуху зренье не чета, ибо время -- область фраз, а пространство -- пища глаз. На лесах, полях, жилье, точно метка -- на белье, эта тень везде -- хоть плачь оттого, что просто зряч. Частокол застав, границ -- что горе' воззреть, что ниц, -- как он выглядит с высот, лепрозорий для двухсот миллионов? 1968

-73.
Я не знаю, иду я или ухожу; в любой момент я могу оказаться перед вами. Я чувствую себя подвешенным между двумя зонами, разделенными непроходимой пропастью, но всегда в пределах моего собственного осознания.

x x x

Точка всегда обозримей в конце прямой. Веко хватает пространство, как воздух -- жабра. Изо рта, сказавшего все, кроме "Боже мой", вырывается с шумом абракадабра. Вычитанье, начавшееся с юлы и т. п., подбирается к внешним данным; паутиной окованные углы придают сходство комнате с чемоданом. Дальше ехать некуда. Дальше не отличить златоуста от златоротца. И будильник так тикает в тишине, точно дом через десять минут взорвется. <1982>

...Было еще одно слово, которое я хотел сказать: "кучка". Вот как народ России относится к своей собственной стране.
"...Это так сложно", - сказал он, и на его лице появились все знакомые выражения.
А потом он глубоко вздохнул, открыл рот и сказал: "Я не знаю, что сказать. Я не очень хороший человек. Я совершал плохие поступки. Может быть, мне следовало убить тебя, когда ты только появился. Но я не хотел этого делать. Я думал, что смогу сделать тебя счастливой.

x x x

Еврейское кладбище около Ленинграда. Кривой забор из гнилой фанеры. За кривым забором лежат рядом юристы, торговцы, музыканты, революционеры. Для себя пели. Для себя копили. Для других умирали. Но сначала платили налоги, уважали пристава, и в этом мире, безвыходно материальном, толковали Талмуд, оставаясь идеалистами. Может, видели больше. А, возможно, верили слепо. Но учили детей, чтобы были терпимы и стали упорны. И не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба. Просто сами ложились в холодную землю, как зерна. И навек засыпали. А потом -- их землей засыпали, зажигали свечи, и в день Поминовения голодные старики высокими голосами, задыхаясь от голода, кричали об успокоении. И они обретали его. В виде распада материи. Ничего не помня. Ничего не забывая. За кривым забором из гнилой фанеры, в четырех километрах от кольца трамвая. 1958

Ленинград, столица Карелии. Магазины на улице были закрыты. Старик скончался. Маленький мальчик спал на скамейке. Он увидел, как там что-то шевельнулось. Его мать шла через поле. Он хотел сказать: мама, не приходи. Но она его не слышала. Она прошла мимо. Он проснулся. Хлеба не было. Он заглянул в витрины магазина. У всех них были пустые полки. Никто не продавал хлеб. Это была даже не зима. И ему стало грустно. И он пошел домой один.

x x x

Я не то что схожу с ума, но устал за лето. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это -- города, человеков, но для начала -- зелень. Стану спать не раздевшись или читать с любого места чужую книгу, покамест остатки года, как собака, сбежавшая от слепого, переходят в положенном месте асфальт. Свобода -- это когда забываешь отчество у тирана, а слюна во рту слаще халвы Шираза, и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана, ничего не каплет из голубого глаза. 1975

пришел, а уже жарко. Здесь нет деревьев, поэтому мои глаза темнеют, а лицо зеленеет; здесь нет цветов, поэтому я похож на бесцветную землю. Небо все еще голубое, но оно намного горячее, потому что движется. Итак, мы идем дальше, и наши ноги ступают друг другу на пути. Дует ветер, и уже слишком поздно менять курс. Мы идем во всех направлениях, а потом что-то происходит, и мы достигаем горизонта, и земля теперь наша.

Из Парменида

Наблюдатель? свидетель событий? войны в Крыму? Масса жертв -- все в дыму -- перемирие полотенца... Нет! самому совершить поджог! роддома! И самому вызвать пожарных, прыгнуть в огонь и спасти младенца, дать ему соску, назваться его отцом, обучить его складывать тут же из пальцев фигу. И потом, завернув бутерброд в газету с простым лицом, сесть в электричку и погрузиться в книгу о превращеньях красавиц в птиц, и как их места зарастают пером: ласточки -- цапли -- дрофы.. Быть и причиной и следствием! чтобы, N лет спустя, отказаться от памяти в пользу жертв катастрофы. <1987>

Это сон, который возвращается ко мне спустя много лет, он кажется кошмаром, но я уверен, что все реально.
Когда вы проснетесь, вы будете очень удивлены, потому что увидите, что не помните, что произошло. Вы спросите себя, почему вы не пошли в кино и не посмотрели фильм с участием старика, который был похож на него. Нашли ли вы способ избежать этого сна?

Шведская музыка

К. Х. Когда снег заметает море и скрип сосны оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз, до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишины может упасть безучастный голос? Пропадая без вести и'з виду, мир вовне сводит счеты с лицом, как с заложником Мамелюка. ...так моллюск фосфоресцирует на океанском дне, так молчанье в себя вбирает всю скорость звука, так довольно спички, чтобы разжечь плиту, так стенные часы, сердцебиенью вторя, остановившись по эту, продолжают идти по ту сторону моря. 1975 * Датировано по переводу в TU. -- С. В.

РУШЛЕ* (Перевод с * Красного моря. Автор: ДЖОЗЕФ РАШЛ.

Телефонная песня

Вослед за тем последует другой. Хоть, кажется, все меры вплоть до лести уж приняты, чтоб больше той рукой нельзя было писать на этом месте. Как в школьные года -- стирал до дыр. Но ежедневно -- слышишь голос строгий; уже на свете есть какой-то мир, который не боится тавтологий. Теперь и я прижал лицо к окну. О страхе том, что гнал меня из комнат, недостает величия припомнить: продернутая нить сквозь тишину. Звонки, звонки. Один другому вслед. Под окнами толпа, огней смешенье... Все так же смутно там, как ощущенье, что жизнь короче на один запрет. 1963

это был год, когда Соединенные Штаты пострадали от холодной войны. А "Холодная война" продолжалась до семидесятых годов. Соперничество между СССР и СССР оказалось серьезной проблемой. Президенту США Ричарду Никсону пришлось приехать в Москву и просить о помощи. После долгой паузы он вернул свою просьбу. Это было большое дело. Нам нужно создать условия для того, чтобы американский народ жил лучшей жизнью. Это было целью администрации Кеннеди. Советы были очень заинтересованы в этом предложении. Однако они не согласились.

Элегия

М. Б. Подруга милая, кабак все тот же. Всё та же дрянь красуется на стенах, всё те же цены. Лучше ли вино? Не думаю; не лучше и не хуже. Прогресса нет. И хорошо, что нет. Пилот почтовой линии, один, как падший ангел, глушит водку. Скрипки еще по старой памяти волнуют мое воображение. В окне маячат белые, как девство, крыши, и колокол гудит. Уже темно. Зачем лгала ты? И зачем мой слух уже не отличает лжи от правды, а требует каких-то новых слов, неведомых тебе -- глухих, чужих, но быть произнесенными могущих, как прежде, только голосом твоим. 1968, Паланга

, Португалия, вечер с М.Б. Дорогой друг, паб все тот же. Все те же вещи красуются на стенах, все те же цены. Разве вино лучше? Я так не думаю; ни лучше, ни хуже. Прогресса нет. И хорошо, что этого не происходит. Пилот почтовой линии, одинокий, как падший ангел, пьет водку. Дверь открывается. Вам будет очень удобно не говорить. Я слушаю музыку. Твой голос скоро вернется ко мне.

Aqua vita nuova

F. W. Шепчу "прощай" неведомо кому. Не призраку же, право, твоему, затем что он, поддакивать горазд, в ответ пустой ладони не подаст. И в этом как бы новая черта: триумф уже не голоса, но рта, как рыбой раскрываемого для беззвучно пузырящегося "ля". Аквариума признанный уют, где слез не льют и песен не поют, где в воздухе повисшая рука приобретает свойства плавника. Итак тебе, преодолевшей вид конечности сомкнувших нереид, из наших вод выпрастывая бровь, пишу о том, что холодеет кровь, что плотность боли площадь мозжечка переросла. Что память из зрачка не выколоть. Что боль, заткнувши рот, на внутренние органы орет. 1970

Жил-был человек, у которого была маленькая собачка. Когда он ходил купаться, собака подходила и смотрела на него, а потом снова опускалась. Но когда он снова подходил к берегу, собака подплывала к краю и оглядывалась.
Это был 1963 год.
Мы были на пляже. Вода была теплой, а песок мягким.
Собака стояла на песке.

x x x

Сумев отгородиться от людей, я от себя хочу отгородиться. Не изгородь из тесаных жердей, а зеркало тут больше пригодится. Я озираю хмурые черты, щетину, бугорки на подбородке... Трельяж для разводящейся четы, пожалуй, лучший вид перегородки. В него влезают сумерки в окне, край пахоты с огромными скворцами и озеро -- как брешь в стене, увенчанной еловыми зубцами. Того гляди, что из озерных дыр да и вообще -- через любую лужу сюда полезет посторонний мир. Иль этот уползет наружу. 1966

это был год, когда озеро высохло. Теперь там только болото. Она изменила свою форму: теперь это снова равнина.
Вполне возможно, что озеро когда-нибудь вернется. Вопрос не в том, поднимется ли она снова, а в том, когда. Я уверен, что что-то произойдет. Если вода не вернется, она обязательно вернется до конца года. Это точно.
Я останусь здесь до тех пор. Я знаю, куда я пойду.

x x x

Однажды во дворе на Моховой стоял я, сжав растерзанный букетик, сужались этажи над головой, и дом, как увеличенный штакетник, меня брал в окруженье (заодно -- фортификаций требующий ящик и столик свежевыкрашенный, но тоскующий по грохоту костяшек). Был август, месяц ласточек и крыш, вселяющий виденья в коридоры, из форточек выглядывал камыш, за стеклами краснели помидоры. И вечер, не заглядывавший вниз, просвечивал прозрачные волокна и ржавый возвеличивал карниз, смеркалось, и распахивались окна. Был вечер, и парадное уже как клумба потемневшая разбухло. Тут и узрел я: в третьем этаже маячила пластмассовая кукла. Она была, увы, расчленена, безжизненна, и (плачь, антибиотик) конечности свисали из окна, и сумерки приветствовал животик. Малыш, рассвирепевший, словно лев, ей ножки повыдергивал из чресел. Но клею, так сказать, не пожалев, папаша ее склеил и повесил сушиться, чтоб бедняжку привести в порядок. И отшлепать забияку. И не предполагал он потрясти слонявшегося в сумерки зеваку. Он скромен. Океаны переплыв в одном (да это слыхано ли?) месте (плачь, Амундсен с Папаниным), открыв два полюса испорченности вместе. Что стоит пребывание на льду и самая отважная корзина ракеты с дирижаблями -- в виду откупоренной банки казеина! <1960-е>

1. Первая буква алфавита состоит из пяти букв. Первые две буквы всегда используются в качестве префиксов, а вторые две буквы могут использоваться в качестве суффиксов.
2. Английский алфавит состоит из десяти букв.
3. В этимологическом словаре приставка "pro" определяется как "до".
4. "Вероятность" - это наиболее часто используемая аббревиатура от слова "вероятность".
5. Вероятность - это функция от 0 до 1.
6.

x x x

Ты не скажешь комару: "Скоро я, как ты, умру". С точки зренья комара, человек не умира. Вот откуда речь и прыть -- от уменья жизни скрыть свой конец от тех, кто в ней насекомого сильней, в скучный звук, в жужжанье, суть какового -- просто жуть, а не жажда юшки из мышц без опухоли и с, либо -- глубже, в рудный пласт, что к молчанию горазд: всяк, кто сверху языком внятно мелет -- насеком. <1993>

Я думаю, следует сказать, что это мой первый раз, когда я пишу на тему смерти.
Но, думаю, я проясню: я говорю не о смерти человека, а о конце света (по крайней мере, для меня), если человечество вымрет. И я говорю не о смерти как о конечном событии, а о конце света как о начале чего-то нового.

Роттердамский дневник

I Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда. Раскрывши зонт, я поднимаю ворот. Четыре дня они бомбили город, и города не стало. Города не люди и не прячутся в подъезде во время ливня. Улицы, дома не сходят в этих случаях с ума и, падая, не призывают к мести. II Июльский полдень. Капает из вафли на брючину. Хор детских голосов. Вокруг -- громады новых корпусов. У Корбюзье то общее с Люфтваффе, что оба потрудились от души над переменой облика Европы. Что позабудут в ярости циклопы, то трезво завершат карандаши. III Как время ни целебно, но культя, не видя средств отличия от цели, саднит. И тем сильней -- от панацеи. Ночь. Три десятилетия спустя мы пьем вино при крупных летних звездах в квартире на двадцатом этаже -- на уровне, достигнутом уже взлетевшими здесь некогда на воздух. июль 1973, Роттердам

. Мы сидим на диване в нашей гостиной. Одна из трех женщин держит за руки двух девочек. В доме царит тишина. Они говорят о бомбежке. Они все учились в средней школе, когда это случилось. Это конец света: там ничего нет. Третья женщина держит за руки двух мальчиков. Другая женщина держит за руки трех девочек. На ней белые кружевные перчатки. Мужчины тихо разговаривают в свои пальцы. Свет тусклый. Они говорят, что все они были влюблены в своих учителей и одноклассников.

С грустью и с нежностью

А. Горбунову На ужин вновь была лапша, и ты, Мицкевич, отодвинув миску, сказал, что обойдешься без еды. Поэтому и я, без риску медбрату показаться бунтарем, последовал чуть позже за тобою в уборную, где пробыл до отбоя. "Февраль всегда идет за январем, а дальше -- март". -- Обрывки разговора, сверканье кафеля, фарфора; вода звенела хрусталем. Мицкевич лег, в оранжевый волчок уставив свой невидящий зрачок. А может, там судьба ему видна... Бабанов в коридор медбрата вызвал. Я замер возле темного окна, и за спиною грохал телевизор. "Смотри-ка, Горбунов, какой там хвост!" "А глаз какой!" -- "А видишь тот нарост над плавником?" -- "Похоже на нарыв". Так в феврале мы, рты раскрыв, таращились в окно на звездных Рыб, сдвигая лысоватые затылки, в том месте, где мокрота на полу. Где рыбу подают порой к столу, но к рыбе не дают ножа и вилки. 16 июня 1964

, в день моего отъезда из Москвы: "Человек, который еще не закончил свое обучение, который еще не научился военному искусству, наверняка погибнет, как только попытается уехать за границу". Мы сидели у бассейна, детские лица, розовые и белые, прижимались к прозрачной голубой поверхности бассейна. Дети все еще сидели там, склонив лица над водой и крепко зажмурив глаза. Ветра не было, листья деревьев все еще хрустели под ногами девочек и мальчиков.

x x x

Она надевает чулки, и наступает осень; сплошной капроновый дождь вокруг. И чем больше асфальт вне себя от оспин, тем юбка длинней и острей каблук. Теперь только двум колоннам белеть в исподнем неловко. И голый портик зарос. С любой точки зрения, меньше одним Господним Летом, особенно -- в нем с тобой. Теперь если слышится шорох, то -- звук ухода войск безразлично откуда, знамён трепло. Но, видно, суставы от клавиш, что ждут бемоля, себя отличить не в силах, треща в хряще. И в форточку с шумом врывается воздух с моря -- оттуда, где нет ничего вообще. 17 сентября 1993

На следующий день после последнего дня мая. Воздух был темным от облаков.
[...]
Сегодня мы начинаем нашу работу. Сегодня мы начинаем нашу работу. Сегодня мы начинаем нашу работу.
Когда он говорит на этом языке, он не знает, что говорит. Он не знает, что говорит. Он не знает, что язык его рта - это то же самое, что и язык его рта. Он не осознает того факта, что он говорит или что он думает. Он не осознает того факта, что он думает.

Октябрьская песня

V. S. Чучело перепёлки стоит на каминной полке. Старые часы, правильно стрекоча, радуют ввечеру смятые перепонки. Дерево за окном -- пасмурная свеча. Море четвёртый день глухо гудит у дамбы. Отложи свою книгу, возьми иглу; штопай моё бельё, не зажигая лампы: от золота волос светло в углу. 1971

-1980 - последний великий золотой век века.
Понедельник, 20 декабря 2013 г.
Это была прекрасная ночь, я чувствовал запах моря с передней веранды, когда шел по дорожке в сторону болота Коу.
"Ну что ж, - подумал я, - меня здесь быть не должно". Я попытался представить, каких людей я мог бы встретить в этой части города. Все они одинаковы: дети, играющие в уличной обуви, и родители, ожидающие, когда загорится красный свет.

Бабочка

I Сказать, что ты мертва? Но ты жила лишь сутки. Как много грусти в шутке Творца! едва могу произнести "жила" -- единство даты рожденья и когда ты в моей горсти рассыпалась, меня смущает вычесть одно из двух количеств в пределах дня. II Затем, что дни для нас -- ничто. Всего лишь ничто. Их не приколешь, и пищей глаз не сделаешь: они на фоне белом, не обладая телом незримы. Дни, они как ты; верней, что может весить уменьшенный раз в десять один из дней? III Сказать, что вовсе нет тебя? Но что же в руке моей так схоже с тобой? и цвет -- не плод небытия. По чьей подсказке и так кладутся краски? Навряд ли я, бормочущий комок слов, чуждых цвету, вообразить бы эту палитру смог. IV На крылышках твоих зрачки, ресницы -- красавицы ли, птицы -- обрывки чьих, скажи мне, это лиц, портрет летучий? Каких, скажи, твой случай частиц, крупиц являет натюрморт: вещей, плодов ли? и даже рыбной ловли трофей простерт. V Возможно, ты -- пейзаж, и, взявши лупу, я обнаружу группу нимф, пляску, пляж. Светло ли там, как днем? иль там уныло, как ночью? и светило какое в нем взошло на небосклон? чьи в нем фигуры? Скажи, с какой натуры был сделан он? VI Я думаю, что ты -- и то, и это: звезды, лица, предмета в тебе черты. Кто был тот ювелир, что бровь не хмуря, нанес в миниатюре на них тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где ты, как мысль о вещи, мы -- вещь сама? VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты -- лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок. VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Жива, мертва ли -- но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: продления мгновенья, минуты, дня. IX А ты -- ты лишена сего залога. Но, рассуждая строго, так лучше: на кой ляд быть у небес в долгу, в реестре. Не сокрушайся ж, если твой век, твой вес достойны немоты: звук -- тоже бремя. Бесплотнее, чем время, беззвучней ты. X Не ощущая, не дожив до страха, ты вьешься легче праха над клумбой, вне похожих на тюрьму с ее удушьем минувшего с грядущим, и потому, когда летишь на луг, желая корму, преобретает форму сам воздух вдруг. XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч. XII Такая красота и срок столь краткий, соединясь, догадкой кривят уста: не высказать ясней, что в самом деле мир создан был без цели, а если с ней, то цель -- не мы. Друг-энтомолог, для света нет иголок и нет для тьмы. XIII Сказать тебе "Прощай", как форме суток? Есть люди, чей рассудок стрижет лишай забвенья; но взгляни: тому виною лишь то, что за спиною у них не дни с постелью на двоих, не сны дремучи, не прошлое -- но тучи сестер твоих! XIV Ты лучше, чем Ничто. Верней: ты ближе и зримее. Внутри же на все сто ты родственна ему. В твоем полете оно достигло плоти; и потому ты в сутолке дневной достойна взгляда как легкая преграда меж ним и мной. 1972 * Датировано 1973 в PS. -- С. В.

И вот тогда появляется бабочка, чтобы передать вам свое тайное послание: “Ты - бабочка”.
Когда вы открываете рот и говорите: “Я бабочка” (всю свою жизнь), вы действительно бабочка. Ты - цветок.
Бабочки прекрасны. Они мягкие и нежные. Вы можете видеть, как они порхают на листе, в поле, в комнате. Бабочки прилетают со всех уголков мира. Есть даже такой вид в Китае.

x x x

Что ветру говорят кусты, листом бедны? Их речи, видимо, просты, но нам темны. Перекрывая лязг ведра, скрипящий стул -- "Сегодня ты сильней. Вчера ты меньше дул". А ветер им -- "Грядет зима!" "О, не губи". А может быть -- "Схожу с ума!" "Люби! Люби!" И в сумерках колотит дрожь мой мезонин... Их диалог не разберешь, пока один. 1962

Суббота, 20 июля 2014 г.
Как многие люди знают, когда мне грустно или грустно (будь то личное, связанное с жизнью или эмоциональное), я склонен переоценивать то, что пошло не так, и пытаться решить проблему вместо того, чтобы отпустить ее. Мне нравится обнимать себя и напоминать себе, что я не одинок. Но это не всегда возможно, так как всегда есть множество причин, по которым все может пойти не так.
В первые дни нашего брака я часто ловила себя на том, что сравниваю своего мужа с другими мужчинами.

Bagatelle

Елизавете Лионской I Помрачненье июльских бульваров, когда, точно деньги во сне, пропадают из глаз, возмущенно шурша, миллиарды, и, как сдача, звезда дребезжит, серебрясь в желтизне не от мира сего замусоленной ласточкой карты. Вечер липнет к лопаткам, грызя на ходу козинак, сокращает красавиц до профилей в ихних камеях; от великой любви остается лишь равенства знак костенеть в перекладинах голых садовых скамеек. И ночной аквилон, рыхлой мышцы ища волокно, как возможную жизнь, теребит взбаламученный гарус, разодрав каковой, от земли отплывает фоно в самодельную бурю, подняв полированный парус. II Города знают правду о памяти, об огромности лестниц в так наз. разоренном гнезде, о победах прямой над отрезком. Ничего на земле нет длиннее, чем жизнь после нас, воскресавших со скоростью, набранной к ночи курьерским. И всегда за спиной, как отбросив костяшки, рука то ли машет вослед, в направленьи растраченных денег, то ли вслух громоздит зашвырнувшую вас в облака из-под пальцев аккордом бренчащую сумму ступенек. Но чем ближе к звезде, тем все меньше перил; у квартир -- вид неправильных туч, зараженных квадратностью, тюлем, и версте, чью спираль граммофон до конца раскрутил, лучше броситься под ноги взапуски замершим стульям. III Разрастаясь как мысль облаков о себе в синеве, время жизни, стремясь отделиться от времени смерти, обращается к звуку, к его серебру в соловье, центробежной иглой разгоняя масштаб круговерти. Так творятся миры, ибо радиус, подвиги чьи в захолустных садах созерцаемы выцветшей осью, руку бросившем пальцем на слух подбирает ключи к бытию вне себя, в просторечьи -- к его безголосью. Так лучи подбирают пространство; так пальцы слепца неспособны отдернуть себя, слыша крик "Осторожней!" Освещенная вещь обрастает чертами лица. Чем пластинка черней, тем ее доиграть невозможней. <1987> * Bagatelle -- пустяк, всякая всячина (франц.) (прим. в СИБ)

+ существительное + мелочь : foutre/foutrement / tréfonds/tremblement de bagatelle (фр.) дань уважения indécente (ср. фр.) безделушки в сиэле оверте, это маленькая вещица. * Маленькая вещица растет без какого-либо сопротивления, взлетая от прикосновения ветра.

x x x

М. Б. Деревья в моем окне, в деревянном окне, деревню после дождя вдвойне окружают посредством луж караулом усиленным мертвых душ. Нет под ними земли -- но листва в небесах, и свое отраженье в твоих глазах, приготовившись мысленно к дележу, я, как новый Чичиков, нахожу. Мой перевернутый лес, воздавая вполне должное мне, вовне шарит рукой на дне. Лодка, плывущая посуху, подскакивает на волне. В деревянном окне деревьев больше вдвойне. 26 октября 1964, Норенская

Я здесь не потому, что потерял всякий интерес к жизни, кроме чувства удовольствия, которое приходит от проявления интереса к другим. Я здесь, потому что хочу забыть о жизни. Я живу в своем уме только тогда, когда я один. Я здесь не потому, что люблю жизнь.
Вы меня не понимаете. Меня невозможно понять. Я здесь не потому, что люблю жизнь.
Моего сердца там нет, потому что оно запуталось, разорвалось на части, истощилось. Его нет, потому что оно разучилось любить.

На титульном листе

Ты, кажется, искал здесь? Не ищи. Гремит засов у входа неизменный. Не стоит подбирать сюда ключи. Не тут хранится этот клад забвенный. Всего и блеску, что огонь в печи. Соперничает с цепью драгоценной цепь ходиков стенных. И, непременный, горит фонарь под окнами в ночи. Свет фонаря касается трубы. И больше ничего здесь от судьбы действительной, от времени, от века. И если что предполагает клад, то сам засов, не выдержавший взгляд пришедшего с отмычкой человека. 1962

Это произведение было первоначально опубликовано на английском языке под названием "Сокровище морских глубин", изданное издательством "Северн Хаус", Лондон, 1960 год.
Старое сокровище для меня то же, что океан для моряка.
Сокровище - это тайна, скрытая; я могу сказать, похороненная.
Это тайна внутри сокровища, которую не следует видеть.
Моряк знает это, когда натыкается на это. Казначей узнает об этом, когда найдет его. Весь мир знает об этом, когда он выходит на улицу. Но никто не знает об этом, пока казначей не отдаст его.

x x x

М. Б. То не Муза воды набирает в рот. То, должно, крепкий сон молодца берет. И махнувшая вслед голубым платком наезжает на грудь паровым катком. И не встать ни раком, ни так словам, как назад в осиновый строй дровам. И глазами по наволочке лицо растекается, как по сковороде яйцо. Горячей ли тебе под сукном шести одеял в том садке, где -- Господь прости -- точно рыба -- воздух, сырой губой я хватал то, что было тогда тобой? Я бы заячьи уши пришил к лицу, наглотался б в лесах за тебя свинцу, но и в черном пруду из дурных коряг я бы всплыл пред тобой, как не смог "Варяг". Но, видать, не судьба, и года не те. И уже седина стыдно молвить -- где. Больше длинных жил, чем для них кровей, да и мысли мертвых кустов кривей. Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него -- и потом сотри. 1980

-87.
Молодой человек отправляется в место, которого он не знает, и начинает жить в месте, которого он не знает. Вот как мы себя находим. Видите ли, нас двое. В прошлом мы думали, что мы пара. Мы взяли на себя инициативу пойти к нашим друзьям и занимались любовью так много раз, что чувствовали себя парой. Но теперь, когда мы снова встречаемся, мы чувствуем себя совершенно одинокими. Когда мы вместе уже год, мы больше не можем терпеть друг друга. Нам просто больше все равно.

x x x

Под раскидистым вязом, шепчущим "че-ше-ще", превращая эту кофейню в нигде, в вообще место -- как всякое дерево, будь то вяз или ольха -- ибо зелень переживает вас, я, иначе -- никто, всечеловек, один из, подсохший мазок в одной из живых картин, которые пишет время, макая кисть за неимением, верно, лучшей палитры в жисть, сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой натуры все это списано? чей покой, безымянность, безадресность, форму небытия мы повторяем в летних сумерках -- вяз и я? <1988>

когда я впервые увидел эту фотографию, я не был уверен, была ли она сделана моей собственной рукой или фотографом. Однако сама фотография заставляет меня думать, что она, должно быть, была сделана кем-то другим, потому что она не так хорошо организована, как большинство этих фотографий. Может быть, его забрал тот человек, который забрал другие.
Я не могу себе представить, как это выглядело бы на стене музея, однако я думаю, что из этого получился бы интересный экспонат.

Postscriptum

Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существованье для тебя. ...В который раз на старом пустыре я запускаю в проволочный космос свой медный грош, увенчанный гербом, в отчаянной попытке возвеличить момент соединения... Увы, тому, кто не способен заменить собой весь мир, обычно остается крутить щербатый телефонный диск, как стол на спиритическом сеансе, покуда призрак не ответит эхом последним воплям зуммера в ночи. 1967 * Датировано сентябрём 1967 в SP. -- С. В.

Штольц
Год спустя я отправился навестить "Бергштрассе", как мы ее называли, где раньше работал дворник и откуда весь день дул ветер. Воздух был полон пыли и песка, а шум ветра был сильнее, чем когда-либо. Я чувствовал себя так потому, что начал так сильно любить ветер, а теперь полюбил и воду. Я никогда не видел ничего более прекрасного, чем эта вода.

Развивая Крылова

М. Б. Одна ворона (их была гурьба, но вечер их в ольшанник перепрятал) облюбовала маковку столба, другая -- белоснежный изолятор. Друг другу, так сказать, насупротив (как требуют инструкций незабудки), контроль над телеграфом учредив в глуши, не помышляющей о бунте, они расположились над крыльцом, возвысясь над околицей белёсой, над сосланным в изгнание певцом, над спутницей его длинноволосой. А те, в обнимку, думая свое, прижавшись, чтобы каждый обогрелся, стоят внизу. Она -- на острие, а он -- на изолятор загляделся. Одно обоим чудится во мгле, хоть (позабыв про сажу и про копоть) она -- все об уколе, об игле... А он -- об "изоляции", должно быть. (Какой-то непонятный перебор, какое-то подобие аврала: ведь если изолирует фарфор, зачем его ворона оседлала?) И все, что будет, зная назубок (прослывший знатоком былого тонким), он высвободил локоть, и хлопок ударил по вороньим перепонкам. Та, первая, замешкавшись, глаза зажмурила и крылья распростерла. Вторая же -- взвилась под небеса и каркнула во все воронье горло, приказывая издали и впредь фарфоровому шарику (над нами) помалкивать и взапуски белеть с забредшими в болото валунами. 17 мая 1964

"Я помню лето 1965 года. Мы были в разгаре Великой депрессии, моя мать уже несколько месяцев была без работы, а я усердно работала в качестве детского работника. Я думал, что смогу справиться с любой работой, включая самую тяжелую, но я всегда надеялся, что научусь лучше читать и писать. В течение нескольких недель я пыталась выучить стихотворение Эмили Дикинсон, которое знала наизусть, — о "Птице в нашей шляпе".

x x x

М. Б. Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воро'нью ночь склоняла чело. Я был лишь тем, что ты там, снизу, различала: смутный облик сначала, много позже -- черты. Это ты, горяча, ошую, одесную раковину ушную мне творила, шепча. Это ты, теребя штору, в сырую полость рта вложила мне голос, окликавший тебя. Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след. Так творятся миры. Так, сотворив их, часто оставляют вращаться, расточая дары. Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень, в мирозданьи потерян, кружится шар. 1981

Суббота, 25 июня 2008 г.
Мужчина и женщина вместе вошли в магазин (я предполагаю по фотографиям). Мужчина что-то сказал ей; она развернулась и вернулась к прилавку. Мужчина спросил ее, не хочет ли она купить бутылку вина. Она посмотрела на него, увидела, что у него красивая шевелюра, и сказала: "Нет, спасибо, я в порядке" или что-то в этом роде. Затем мужчина подошел к ней сзади и начал целовать ее. Она убежала от него.

x x x

Дни бегут надо мной, словно тучи над лесом, у него за спиной сбившись стадом белесым. И, застыв над ручьем, без мычанья и звона, налегают плечом на ограду загона. Горизонт на бугре не проронит о бегстве ни слова. И порой на заре -- ни клочка от былого. Предъявляя транзит, только вечер вчерашний торопливо скользит над скворешней, над пашней. июнь 1964

Вода реки синяя и глубокая, когда она подходит к берегу, она течет к далекому, далекому. И, как только мы идем по тропинке, звук нашей ходьбы исчезает в безмолвной земле. Река снова течет.
А если бы не было воды, то человек никогда бы не подошел к краю обрыва, на котором была построена гора. Мы не можем быть уверены, была ли гора построена или нет. Существует много историй о его строительстве.

Без фонаря

В ночи, когда ты смотришь из окна и знаешь, как далёко до весны, привычным очертаньям валуна не ближе до присутствия сосны. С невидимой улыбкой хитреца сквозь зубы ты продергиваешь нить, чтоб пальцы (или мускулы лица) в своем существованьи убедить. И сердце что-то екает в груди, напуганное страшной тишиной пространства, что чернеет впереди не менее, чем сумрак за спиной. январь -- февраль 1965

Суббота, 23 ноября 2006 г.
Мы только что говорили о погоде сегодня, но мне трудно придумать что-нибудь, что не было бы катастрофой! Весь день здесь было дождливо и холодно, и это уже третий день, когда у нас идет дождь или ветер - и то, и другое может нанести серьезный ущерб, если не понимать их должным образом.

Посвящение

Вы вновь со мной, туманные виденья, Мне в юности мелькнувшие давно... Вас удержу ль во власти вдохновенья? Былым ли снам явиться вновь дано? Из сумрака, из тьмы полузабвенья Восстали вы... О, будь, что суждено! Как в юности, ваш вид мне грудь волнует, И дух мой снова чары ваши чует.

Вы принесли с собой воспоминанье Весёлых дней и милых теней рой; Воскресло вновь забытое сказанье Любви и дружбы первой предо мной; Всё вспомнилось: и прежнее страданье, И жизни бег запутанной чредой, И образы друзей, из жизни юной Исторгнутых, обманутых фортуной.

Кому я пел когда-то, вдохновенный, Тем песнь моя - увы! - уж не слышна... Кружок друзей рассеян по вселенной, Их отклик смолк, прошли те времена. Я чужд толпе со скорбью, мне священной, Мне самая хвала её страшна, А те, кому моя звучала лира, Кто жив ещё, - рассеяны средь мира.

И вот воскресло давнее стремленье Туда, в мир духов, строгий и немой, И робкое родится песнопенье, Стеня, дрожа эоловой струной; В суровом сердце трепет и смиренье, В очах слеза сменяется слезой; Всё, чем владею, вдаль куда-то скрылось; Всё, что прошло, - восстало, оживилось!..

Что это за сон, который только что пробудился? В чем его смысл? Как до этого дошло?
Мы не знаем, как мы сюда попали, или почему мы здесь, Или даже если мы здесь вообще, Но существует огромная потребность в жертве кого-то, Кого-то, чьей жертвы было бы достаточно, чтобы вывести нас из нашего одиночества, Поднять нас на уровень наших предков, И до того дня, когда мы сможем вернуться к началу всей нашей жизни.
Возможно ли найти эту жертву, эту жертву?

Малиновка

М. Б. Ты выпорхнешь, малиновка, из трех малинников, припомнивши в неволе, как в сумерках вторгается в горох ворсистое люпиновое поле. Сквозь сомкнутые вербные усы туда! -- где, замирая на мгновенье, бесчисленные капельки росы сбегают по стручкам от столкновенья. Малинник встрепенется, но в залог оставлена догадка, что, возможно, охотник, расставляющий силок, валежником хрустит неосторожно. На деле же -- лишь ленточка тропы во мраке извивается, белея. Не слышно ни журчанья, ни стрельбы, не видно ни Стрельца, ни Водолея. Лишь ночь под перевернутым крылом бежит по опрокинувшимся кущам, настойчива, как память о былом -- безмолвном, но по-прежнему живущем. 24 мая 1964

: Робин М.Б. был освобожден из тюрьмы и снова на свободе. Она будет петь деревьям в день своего освобождения.
Последнее из этих слов принадлежит одной из наших собственных поэтесс, Эйлин Макки, которая была взята в плен таким же образом, как и Робин.

x x x

Заснешь с прикушенной губой средь мелких жуликов и пьяниц. Заплачет горько над тобой Овидий, первый тунеядец. Ему все снился виноград вдали Италии родимой. А ты что видишь? Ленинград в зиме его неотразимой. Когда по набережной снег метет, врываясь на Литейный, спиною к ветру человек встает у лавки бакалейной. Тогда приходит новый стих, ему нет равного по силе. И нет защитников таких, чтоб эту точность защитили. Такая жгучая тоска, что ей положена по праву вагона жесткая доска, опережающая славу. 1964 * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В.

К.
(18)
Джилл Стромер,
15 января 2006 года, 12:00
Альбом для рисования
Это то, что я хотел бы запечатлеть на этой прекрасной картине. Я думаю, что это было сделано примерно в то же время, что и моя другая работа. Белая рамка, используемая для ее рук и кистей, также является очень уникальным дизайном.
(17)
Аноним,
14 января 2006 г. 12:00
Прелестно!
Замечательная вещь. Это так соответствует духу произведения.

x x x

Север крошит металл, но щадит стекло. Учит гортань проговаривать "впусти". Холод меня воспитал и вложил перо в пальцы, чтоб их согреть в горсти. Замерзая, я вижу, как за моря солнце садится и никого кругом. То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля закругляется под каблуком. И в гортани моей, где положен смех или речь, или горячий чай, все отчетливей раздается снег и чернеет, что твой Седов, "прощай". 1975 -- 1976

: Это не сборник книг, которые мне не нравятся. Это небольшая коллекция книг из библиотеки ратуши. Однако небольшая библиотека, потому что в ней есть книга, которая произвела на меня наибольшее впечатление, книга, которая заставила меня поверить, что я могу быть писателем. Я делаю это с первого дня в школе. После этого я не мог читать книгу без энтузиазма по поводу того, что я найду в библиотеке. В библиотеке было много вещей, которые были вне моего контроля. Я не имел права говорить, что они были вне моего контроля.

Диалог

"Там он лежит, на склоне. Ветер повсюду снует. В каждой дубовой кроне сотня ворон поет." "Где он лежит, не слышу. Листва шуршит на ветру. Что ты сказал про крышу, слов я не разберу." "В кронах, сказал я, в кронах темные птицы кричат. Слетают с небесных тронов сотни его внучат." "Но разве он был вороной: ветер смеется во тьму. Что ты сказал о коронах, слов твоих не пойму." "Прятал свои усилья он в темноте ночной. Все, что он сделал: крылья птице черной одной." "Ветер мешает мне, ветер. Уйми его, Боже, уйми. Что же он делал на свете, если он был с людьми." "Листьев задумчивый лепет, а он лежит не дыша. Видишь облако в небе, это его душа." "Теперь я тебя понимаю: ушел, улетел он в ночь. Теперь он лежит, обнимая корни дубовых рощ." "Крышу я делаю, крышу из густой дубовой листвы. Лежит он озера тише, ниже всякой травы. Его я венчаю мглою. Корона ему под стать." "Как ему там под землею." "Так, что уже не встать. Там он лежит с короной, там я его забыл." "Неужто он был вороной." "Птицей, птицей он был." 6 июня 1962

В день Святого Иосифа (12 августа) епископ Ленинградский и два других священника стояли вместе на открытом пространстве между собором Святого Петра и храмом Христа Спасителя, который служит приходской церковью этого небольшого городка. Они были увлечены коротким разговором, когда внезапно к ним подошел мужчина. Он был с непокрытой головой, в одном нижнем белье и паре кожаных сапог. На боку у него висел черный зонтик. Его лицо было очень темным, а волосы коротко острижены.

По дороге на Скирос

Я покидаю город, как Тезей -- свой Лабиринт, оставив Минотавра смердеть, а Ариадну -- ворковать в объятьях Вакха. Вот она, победа! Апофеоз подвижничества! Бог как раз тогда подстраивает встречу, когда мы, в центре завершив дела, уже бредем по пустырю с добычей, навеки уходя из этих мест, чтоб больше никогда не возвращаться. В конце концов, убийство есть убийство. Долг смертных ополчаться на чудовищ. Но кто сказал, что чудища бессмертны? И -- дабы не могли мы возомнить себя отличными от побежденных -- Бог отнимает всякую награду (тайком от глаз ликующей толпы) и нам велит молчать. И мы уходим. Теперь уже и вправду -- навсегда. Ведь если может человек вернуться на место преступленья, то туда, где был унижен, он прийти не сможет. И в этом пункте планы Божества и наше ощущенье униженья настолько абсолютно совпадают, что за спиною остаются: ночь, смердящий зверь, ликующие толпы, дома, огни. И Вакх на пустыре милуется в потемках с Ариадной. Когда-нибудь придется возвращаться. Назад. Домой. К родному очагу. И ляжет путь мой через этот город. Дай Бог тогда, чтоб не было со мной двуострого меча, поскольку город обычно начинается для тех, кто в нем живет, с центральных площадей и башен. А для странника -- с окраин. 1967 * Стихотворение было вначале озаглавлено "К Ликомеду, на Скирос" (так в ЧР и в других сборниках). -- С. В.

N. 1969 *
Ради исторического контекста поэмы я должен упомянуть, что история Диониса была впервые написана Еврипидом около 430 года до нашей эры. В этой версии Дионис - смертный, но олимпийское божество, чье влияние на людей рассматривается как божественное. Согласно мифу, Дионис родился на Сицилии, где были убиты и Геракл, и Ахилл. Когда он вырос, ему в конце концов дали силу превращать людей в камень. Это позволяло ему править своим королевством, превращая любого человека, попавшего под его чары, в камень.

Строфы

I На прощанье -- ни звука. Граммофон за стеной. В этом мире разлука -- лишь прообраз иной. Ибо врозь, а не подле мало веки смежать вплоть до смерти. И после нам не вместе лежать. II Кто бы ни был виновен, но, идя на правёж, воздаяния вровень с невиновными ждешь. Тем верней расстаемся, что имеем в виду, что в Раю не сойдемся, не столкнемся в Аду. III Как подзол раздирает бороздою соха, правота разделяет беспощадней греха. Не вина, но оплошность разбивает стекло. Что скорбеть, расколовшись, что вино утекло? IV Чем тесней единенье, тем кромешней разрыв. Не спасет затемненья ни рапид, ни наплыв. В нашей твердости толка больше нету. В чести -- одаренность осколка жизнь сосуда вести. V Наполняйся же хмелем, осушайся до дна. Только емкость поделим, но не крепость вина. Да и я не загублен, даже ежели впредь, кроме сходства зазубрин, общих черт не узреть. VI Нет деленья на чуждых. Есть граница стыда в виде разницы в чувствах при словце "никогда". Так скорбим, но хороним, переходим к делам, чтобы смерть, как синоним, разделить пополам. VII¹ ... VIII Невозможность свиданья превращает страну в вариант мирозданья, хоть она в ширину, завидущая к славе, не уступит любой залетейской державе; превзойдет голытьбой. IX¹ ... X Что ж без пользы неволишь уничтожить следы? Эти строки всего лишь подголосок беды. Обрастание сплетней подтверждает к тому ж: расставанье заметней, чем слияние душ. XI И, чтоб гончим не выдал -- ни моим, ни твоим -- адрес мой храпоидол или твой -- херувим, на прощанье -- ни звука; только хор Аонид. Так посмертная мука и при жизни саднит. 1968 * Датировано мартом 1968 в SP. -- С. В. ¹ Строфы VII и IX (отсутствуют в СИБ) были вычеркнуты Бродским до 1972 г. (прим. в SP). Текст строф по ЧР: -- С. В. VII Распадаются домы, обрывается нить. Чем мы были и что мы не смогли сохранить, -- промолчишь поневоле, коль с течением дней лишь подробности боли, а не счастья видней. IX Только то и тревожит, что грядущий режим, не испытан, не прожит, но умом постижим. И нехватка боязни -- невесомый балласт -- вознесенья от казни обособить не даст.

Тем более важным является тот факт, что мир становится старше. -- С. В.
Примечание: Это эссе было опубликовано в SP в 1975 году. Я размещаю его здесь, потому что он кажется хорошим кандидатом на повторное рассмотрение.
У нас есть много людей, которые любят цитировать нам фразу "Когда две нации встречаются, они сражаются", подразумевая, что они думают, что каким-то образом они могут избавиться от трудностей, лучше ладя.

Песня о Красном Свитере

Владимиру Уфлянду В потетеле английской красной шерсти я не бздюм крещенских холодов нашествия, и будущее за Шексной, за Воркслою теперь мне видится одетым в вещь заморскую. Я думаю: обзаведись валютою, мы одолели бы природу лютую. Я вижу гордые строенья с ванными, заполненными до краев славянами, и тучи с птицами, с пропеллером скрещенными, чтобы не связываться зря с крещеными, чьи нравы строгие и рук в лицо сование смягчает тайное голосование. Там в клубе, на ночь глядя, одноразовый перекрывается баян пластинкой джазовой, и девки щурятся там, отдышался чтобы я, дырявый от расстрелов воздух штопая. Там днем ученые снимают пенку с опытов, И Файбишенко там горит звездой, и Рокотов, зане от них пошла доходов астрономия, и там пылюсь на каждой полке в каждом доме я. Вот, думаю, во что все это выльется. Но если вдруг начнет хромать кириллица от сильного избытка вещи фирменной, приникни, серафим, к устам и вырви мой, чтобы в широтах, грубой складкой схожих с робою, в которых Азию легко смешать с Европою, он трепыхался, поджидая басурманина, как флаг, оставшийся на льдине от Папанина. 9(?) февраля 1970 * Стихотворение датировано автором. В распоряжение издательства поступило в 1993 году. (прим. в СИБ)

Большое управление [Москва]
В Москве у них есть театр под названием "Большое управление". Самое главное: во-первых, театр очень хорошо оборудован, потому что он использовался как кинотеатр. Во-вторых, театр очень хороший. Лучшая актриса в мире играет в театре. Режиссер - человек высокого интеллекта, который учитывает художественную работу актеров. Театр тоже очень хороший.

Посмертные публикации

* Следующие 6 стихотворений отсутствуют в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. Примечание в тексте: "Эти стихи были переданы нам поэтом за несколько дней до ухода: публикация, к нашему глубокому сожалению, оказалась посмертной. В стихах сохранена пунктуация автора."

* Список следующих стихотворений и текстов в хронологическом порядке:
1. Мой Друг
2. Мой плач
3. Мое Имя
4. Ваша память
5. На работе
6. Я Ухожу В Море
7. В Смерти
8. На борту корабля
9. Как Вы Живете
10. Больше Никакой Радости
11. Где Я Нахожусь?
12. Для мертвых
13. Я Был Создан для Неприятностей
14. Любви недостаточно
15. Для Всех
16. Ваш Собственный Дом
17.

На выставке Карла Вейлинка

Аде Стрёве I Почти пейзаж. Количество фигур, в нем возникающих, идет на убыль с наплывом статуй. Мрамор белокур, как наизнанку вывернутый уголь, и местность мнится северной. Плато; гиперборей, взъерошивший капусту. Все так горизонтально, что никто вас не прижмет к взволнованному бюсту. II Возможно, это -- будущее. Фон раскаяния. Мести сослуживцу. Глухого, но отчетливого "вон!". Внезапного приема джиу-джитсу. И это -- город будущего. Сад, чьи заросли рассматриваешь в оба, как ящерица в тропиках -- фасад гостиницы. Тем паче -- небоскреба. III Возможно также -- прошлое. Предел отчаяния. Общая вершина. Глаголы в длинной очереди к "л". Улегшаяся буря крепдешина. И это -- царство прошлого. Тропы, заглохнувшей в действительности. Лужи, хранящей отраженья. Скорлупы, увиденной яичницей снаружи. IV Бесспорно -- перспектива. Календарь. Верней, из воспалившихся гортаней туннель в психологическую даль, свободную от наших очертаний. И голосу, подробнее, чем взор, знакомому с ландшафтом неуспеха, сподручней выбрать большее из зол в расчете на чувствительное эхо. V Возможно -- натюрморт. Издалека все, в рамку заключенное, частично мертво и неподвижно. Облака. Река. Над ней кружащаяся птичка. Равнина. Часто именно она, принять другую форму не умея, становится добычей полотна, открытки, оправданьем Птоломея. VI Возможно -- зебра моря или тигр. Смесь скинутого платья и преграды облизывает щиколотки икр к загару неспособной балюстрады, и время, мнится, к вечеру. Жара; сняв потный молот с пылкой наковальни, настойчивое соло комара кончается овациями спальни. VII Возможно -- декорация. Дают "Причины Нечувствительность к Разлуке со Следствием". Приветствуя уют, певцы не столь нежны, сколь близоруки, и "до" звучит как временное "от". Блестящее, как капля из-под крана, вибрируя, над проволокой нот парит лунообразное сопрано. VIII Бесспорно, что -- портрет, но без прикрас: поверхность, чьи землистые оттенки естественно приковывают глаз, тем более -- поставленного к стенке. Поодаль, как уступка белизне, клубятся, сбившись в тучу, олимпийцы, спиною чуя брошенный извне взгляд живописца -- взгляд самоубийцы. IV Что, в сущности, и есть автопортрет. Шаг в сторону от собственного тела, повернутый к вам в профиль табурет, вид издали на жизнь, что пролетела. Вот это и зовется "мастерство": способность не страшиться процедуры небытия -- как формы своего отсутствия, списав его с натуры. 1984

Конец истории.
Сам художник говорит: "В моем случае я создал не произведение искусства, а скорее памятник собственной памяти".
(1936)
Где-то в Европе существует картина Питера Макса, похожая на ту, которую мы видим сегодня.

x x x

А. А. Ахматовой Закричат и захлопочут петухи, загрохочут по проспекту сапоги, засверкает лошадиный изумруд, в одночасье современники умрут. Запоет над переулком флажолет, захохочет над каналом пистолет, загремит на подоконнике стекло, станет в комнате особенно светло. И помчатся, задевая за кусты, невидимые солдаты духоты вдоль подстриженных по-новому аллей, словно тени яйцевидных кораблей. Так начнется двадцать первый, золотой, на тропинке, красным солнцем залитой, на вопросы и проклятия в ответ, обволакивая паром этот свет. Но на Марсовое поле дотемна Вы придете одинешенька-одна, в синем платье, как бывало уж не раз, но навечно без поклонников, без нас. Только трубочка бумажная в руке, лишь такси за Вами едет вдалеке, рядом плещется блестящая вода, до асфальта провисают провода. Вы поднимете прекрасное лицо -- громкий смех, как поминальное словцо, звук неясный на нагревшемся мосту -- на мгновенье взбудоражит пустоту. Я не видел, не увижу Ваших слез, не услышу я шуршания колес, уносящих Вас к заливу, к деревам, по отечеству без памятника Вам. В теплой комнате, как помнится, без книг, без поклонников, но также не для них, опирая на ладонь свою висок, Вы напишите о нас наискосок. Вы промолвите тогда: "О, мой Господь! этот воздух запустевший -- только плоть дум, оставивших признание свое, а не новое творение Твое!" июнь 1962

Я пытался прочитать книгу под названием "Первые три акта Гамлета", но не уверен, что у меня получится. Я действительно не знаю, кем я хочу быть, когда вырасту. Может быть, медсестра. Или учителем. Или монахиней. Или врач. (Может быть, мне стоит просто стать ветеринаром. Наверное, это последнее, чем я хочу быть.)
Но я думаю, что лучшее, чем я мог бы стать, - это стать писателем. Я думаю, что это то, что я есть. Я думаю, что мог бы научиться писать сам.

x x x

Михаилу Барышникову Классический балет есть замок красоты, чьи нежные жильцы от прозы дней суровой пиликающей ямой оркестровой отделены. И задраны мосты. В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, и, крылышкуя скорописью ляжек, красавица, с которою не ляжешь, одним прыжком выпархивает в сад. Мы видим силы зла в коричневом трико, и ангела добра в невыразимой пачке. И в силах пробудить от элизийской спячки овация Чайковского и Ко. Классический балет! Искусство лучших дней! Когда шипел ваш грог, и целовали в обе, и мчались лихачи, и пелось бобэоби, и ежели был враг, то он был -- маршал Ней. В зрачках городовых желтели купола. В каких рождались, в тех и умирали гнездах. И если что-нибудь взлетало в воздух, то был не мост, а Павлова была. Как славно ввечеру, вдали Всея Руси, Барышникова зреть. Талант его не стерся! Усилие ноги и судорога торса с вращением вкруг собственной оси рождают тот полет, которого душа как в девках заждалась, готовая озлиться! А что насчет того, где выйдет приземлиться, -- земля везде тверда; рекомендую США. 1976

"Как мы должны вести себя по отношению к тем, кто придет после нас: они не поймут ни нас, ни нашего языка.

Стакан с водой

Ты стоишь в стакане передо мной, водичка, и глядишь на меня сбежавшими из-под крана глазами, в которых, блестя, двоится прозрачная тебе под стать охрана. Ты знаешь, что я -- твое будущее: воронка, одушевленный стояк и сопряжен с потерей перспективы; что впереди -- волокна, сумрак внутренностей, не говоря -- артерий. Но это тебя не смущает. Вообще, у тюрем вариантов больше для бесприютной субстанции, чем у зарешеченной тюлем свободы, тем паче -- у абсолютной. И ты совершенно права, считая, что обойдешься без меня. Но чем дольше я существую, тем позже ты превратишься в дождь за окном, шлифующий мостовую. 1995 * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. -- С. В.

G. E.

x x x

А. А. А. Блестит залив, и ветр несет через ограду воздух влажный. Ночь белая глядит с высот, как в зеркало, в квадрат бумажный. Вдвойне темней, чем он, рука незрима при поспешном взгляде. Но вот слова, как облака, несутся по зеркальной глади. 24 июня 1963

, 7:35 УТРА
ФЕРМЕРСКИЙ МЕТОД
предисловие
Старая история гласит, что, когда Джон Уэсли Пауэлл был старшекурсником в Вест-Пойнте, ему было поручено выучить наизусть свои командные письма. Он был воспитан не для того, чтобы читать их. Но однажды он открыл один из них, и там были они. Он перечитал их три раза.

Иския в октябре

Фаусто Мальковати Когда-то здесь клокотал вулкан. Потом -- грудь клевал себе пеликан. Неподалеку Вергилий жил, и У. Х. Оден вино глушил. Теперь штукатурка дворцов не та, цены не те и не те счета. Но я кое-как свожу концы строк, развернув потускневший рцы. Рыбак уплывает в ультрамарин от вывешенных на балкон перин, и осень захлестывает горный кряж морем другим, чем безлюдный пляж. Дочка с женой с балюстрады вдаль глядят, высматривая рояль паруса или воздушный шар -- затихший колокола удар. Немыслимый как итог ходьбы, остров как вариант судьбы устраивает лишь сирокко. Но и нам не запрещено хлопать ставнями. И сквозняк, бумаги раскидывая, суть знак -- быстро голову поверни! -- что мы здесь не одни. Известкой скрепленная скорлупа, спасающая от напора лба, соли, рыхлого молотка в сумерках три желтка. Крутя бугенвиллей¹ вензеля, ограниченная земля, их письменностью прикрывая стыд, растительностью пространству мстит. Мало людей; и, заслышав "ты", здесь резче делаются черты, точно речь, наподобье линз, отделяет пейзаж от лиц. И пальцем при слове "домой" рука охотней, чем в сторону материка, ткнет в сторону кучевой горы, где рушатся и растут миры. Мы здесь втроем и, держу пари, то, что вместе мы видим, в три раза безадресней и синей, чем то, на что смотрел Эней. 1993 * Датировано по переводу в SF. -- С. В. ¹ Так в СИБ. "Бугенвиль", согласно Советскому Энциклопедическому Словарю, пишется с одним л. Сообщено А. Румшиской. -- С. В.

Фрагмент письма другу:
Вы знаете, в Москве уже довольно поздно, а я здесь уже вторую неделю. Когда вы написали мне, что собираетесь совершить поездку в Бордо, я был очень удивлен, потому что не знал, что вы возвращаетесь в Россию.

  
1983 Первый день нечетного года. Колокола выпускают в воздух воздушный шар за воздушным шаром, составляя компанию там наверху шершавым, триста лет как раздевшимся догола местным статуям. Я валяюсь в пустой, сырой, желтой комнате, заливая в себя Бертани. Эта вещь, согреваясь в моей гортани, произносит в конце концов: "Закрой окно". Вот и еще одна комбинация цифр не отворила дверцу; плюс нечетные числа тем и приятны сердцу, что они заурядны; мало кто ставит на них свое состоянье, свое неименье, свой кошелек; а поставив -- встают с чем сели... Чайка в тумане кружится супротив часовой стрелки, в отличие от карусели. 1983 
это хороший год для мечтаний. Мечта о лодке возвращается к себе, как корабль, с которого сорвали паруса. Я вижу себя в конце дороги, в лесу, просто ждущим телефонного звонка, в то время как черное небо становится длиннее и темнее, а деревья начинают падать.
 Во сне о лодках я не одинок. Я не сплю, а вижу сны. Мой брат стоит рядом со мной, и это он смотрит на меня.
 
 
Дедал в Сицилии Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал. То для критской царицы искусственную корову, чтоб наставить рога царю, то -- лабиринт (уже для самого царя), чтоб скрыть от досужих взоров скверный приплод; то -- летательный аппарат, когда царь наконец дознался, кто это у него при дворе так сумел обеспечить себя работой. Сын во время полета погиб, упав в море, как Фаэтон, тоже некогда пренебрегшими наставленьем отца. Теперь на прибрежном камне где-то в Сицилии, глядя перед собой, сидит глубокий старик, способный перемещаться по воздуху, если нельзя по морю и по суше. Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал. Всю жизнь от этих построек, от этих изобретений приходилось бежать, как будто изобретенья и постройки стремятся отделаться от чертежей, по-детски стыдясь родителей. Видимо, это -- страх повторимости. На песок набегают с журчаньем волны, сзади синеют зубцы местных гор -- но он еще в молодости изобрел пилу, использовав внешнее сходство статики и движенья. Старик нагибается и, привязав к лодыжке длинную нитку, чтобы не заблудиться, направляется, крякнув, в сторону царства мертвых. 1993 * Датировано по переводу в SF. -- С. В. 
K. Padamsee 1990 * Первоначально опубликовано на английском языке в журнале British Museum Journal 2 (3), 1991, стр. 8-12. Впервые она была опубликована на немецком языке под названием Das Ende der Zeit в журнале Neue Berliner Zeitschrift für Wissenschaft und Geistesgeschichte, Том 26, № 2, январь 1994 г., стр. 149-156. Рассказ переведен Петером Вайбелем в "Der erste Himmel" (Wiedemann Verlag, Мюнхен, 2000). -- Эйч-Джей
 
 
В распутицу Дорогу развезло как реку. Я погрузил весло в телегу, спасательный овал намаслив на всякий случай. Стал запаслив. Дорога как река, зараза. Мережей рыбака -- тень вяза. Коню не до ухи под носом. Тем более, хи-хи, колесам. Не то, чтобы весна, но вроде. Разброд и кривизна. В разброде деревни -- все подряд хромая. Лишь полный скуки взгляд -- прямая. Кустарники скребут по борту. Спасательный хомут -- на морду. Над яблоней моей, над серой, восьмерка журавлей -- на Север. Воззри сюда, о друг -- потомок: во всеоружьи дуг, постромок, и двадцати пяти от роду, пою на полпути в природу. весна 1964 
Мое сердце билось громко и дико; я не мог заснуть. Через мгновение я почувствовал беззвучный ритм дороги. Я посмотрел на небо - на море, на облака. Над океаном не было звезд. Было только красное солнце. Небо было белым, как молоко. Я повернулся спиной к морю, поднял правую руку и положил ее на ручку тележки. Лошади тронулись с места. Это была простая задача. Я не думал ни о ветре, ни о дожде.
 
 
Для школьного возраста М. Б. Ты знаешь, с наступленьем темноты пытаюсь я прикидывать на глаз, отсчитывая горе от версты, пространство, разделяющее нас. И цифры как-то сходятся в слова, откуда приближаются к тебе смятенье, исходящее от А, надежда, исходящая от Б. Два путника, зажав по фонарю, одновременно движутся во тьме, разлуку умножая на зарю, хотя бы и не встретившись в уме. 31 мая 1964 
31 мая 1963 года
 МЭРИ ВОЛЛИ В ГОРОДЕ
 В нескольких милях от нас, в море, на одном из маленьких островов, море тихое и голубое, и есть только белая линия между двумя волнами, которые, кажется, сливаются воедино.
 Это то же самое место, когда Мэри Уолси приехала в город в прошлое воскресное утро. Светит солнце, и вода очень голубая. Здесь нет ни лодок, ни рыбаков, только молодая пара, маленькая девочка и ее мать.
 
 
Письма римскому другу (из Марциала) Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги. Дева тешит до известного предела -- дальше локтя не пойдешь или колена. Сколь же радостней прекрасное вне тела: ни объятья невозможны, ни измена! ___ Посылаю тебе, Постум, эти книги. Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко? Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги? Все интриги, вероятно, да обжорство. Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных -- лишь согласное гуденье насекомых. ___ Здесь лежит купец из Азии. Толковым был купцом он -- деловит, но незаметен. Умер быстро -- лихорадка. По торговым он делам сюда приплыл, а не за этим. Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем. Он в сражениях империю прославил. Сколько раз могли убить! а умер старцем. Даже здесь не существует, Постум, правил. ___ Пусть и вправду, Постум, курица не птица, но с куриными мозгами хватишь горя. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далёко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники -- ворюги? Но ворюга мне милей, чем кровопийца. ___ Этот ливень переждать с тобой, гетера, я согласен, но давай-ка без торговли: брать сестерций с покрывающего тела -- все равно что драхму требовать от кровли. Протекаю, говоришь? Но где же лужа? Чтобы лужу оставлял я -- не бывало. Вот найдешь себе какого-нибудь мужа, он и будет протекать на покрывало. ___ Вот и прожили мы больше половины. Как сказал мне старый раб перед таверной: "Мы, оглядываясь, видим лишь руины". Взгляд, конечно, очень варварский, но верный. Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом. Разыщу большой кувшин, воды налью им... Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там? Неужели до сих пор еще воюем? ___ Помнишь, Постум, у наместника сестрица? Худощавая, но с полными ногами. Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица. Жрица, Постум, и общается с богами. Приезжай, попьем вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, как называются созвездья. ___ Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье, долг свой давний вычитанию заплатит. Забери из-под подушки сбереженья, там немного, но на похороны хватит. Поезжай на вороной своей кобыле в дом гетер под городскую нашу стену. Дай им цену, за которую любили, чтоб за ту же и оплакивали цену. ___ Зелень лавра, доходящая до дрожи. Дверь распахнутая, пыльное оконце, стул покинутый, оставленное ложе. Ткань, впитавшая полуденное солнце. Понт шумит за черной изгородью пиний. Чье-то судно с ветром борется у мыса. На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний. Дрозд щебечет в шевелюре кипариса. март 1972 
. Я написал эту книгу этим летом. Это третье издание, оригинал утерян. В третий раз я хочу поблагодарить вас. Я надеюсь, вы удовлетворены. Пожалуйста, прочти эту книгу, Постум. Я читаю это сейчас. Вы можете написать мне, если у вас возникнут какие-либо вопросы. Самая важная часть книги - это то, как я узнал о книге и авторе. Я связался с вами через письма. Вы сказали, что знаете о первом издании и что оно вам понравилось.
 
 
Я как Улисс О. Б. Зима, зима, я еду по зиме, куда-нибудь по видимой отчизне, гони меня, ненастье, по земле, хотя бы вспять, гони меня по жизни. Ну вот Москва и утренний уют в арбатских переулках парусинных, и чужаки по-прежнему снуют в январских освещенных магазинах. И желтизна разрозненных монет, и цвет лица криптоновый все чаще, гони меня, как новый Ганимед хлебну земной изгнаннической чаши и не пойму, октуда и куда я двигаюсь, как много я теряю во времени, в дороге повторяя: ох, Боже мой, какая ерунда. Ох, Боже мой, не многого прошу, ох, Боже мой, богатый или нищий, но с каждым днем я прожитым дышу уверенней и сладостней и чище. Мелькай, мелькай по сторонам, народ, я двигаюсь, и, кажется отрадно, что, как Улисс, гоню себя вперед, но двигаюсь по-прежнему обратно. Так человека встречного лови и все тверди в искусственном порыве: от нынешней до будущей любви живи добрей, страдай неприхотливей. 1961 
Российский фильм "Воровка" (комедия о городе) режиссера Анатолия Соловьева. Фильм, написанный самим Соловьевым.
 
 
Провинциальное По колено в репейнике и в лопухах, по галош в двухполоске, бегущей попасть под поезд, разъезд минующий впопыхах; в сонной жене, как инвалид, по пояс. И куда ни посмотришь, всюду сады, зады. И не избы стоят, а когда-то бревна порешили лечь вместе, раз от одной беды все равно не уйдешь, да и на семь ровно ничего не делится, окромя дней недели, месяца, года, века. Чем стоять стоймя, лучше лечь плашмя и впускать в себя вечером человека. <1993> 
Что я вижу? Я вижу дом с большим окном и стол, который должен быть моим — белая тарелка и бутылка вина. Что я вижу? Светит солнце, дует ветер, плывут облака. И пение птиц, и земля подо мной превращается в рай. <2000>
 Я сижу здесь, в доме, который принадлежит мне, и у меня прекрасный вид. Я мог бы написать об этом книгу, хотя и не знаю, с чего начать.
 
 
Шиповник в апреле Шиповник каждую весну пытается припомнить точно свой прежний вид: свою окраску, кривизну изогнутых ветвей -- и то, что их там кривит. В ограде сада поутру в чугунных обнаружив прутьях источник зла, он суетится на ветру, он утверждает, что не будь их, проник бы за. Он корни запустил в свои же листья, адово исчадье, храм на крови. Не воскрешение, но и не непорочное зачатье, не плод любви. Стремясь предохранить мундир, вернее -- будущую зелень, бутоны, тень, он как бы проверяет мир; но самый мир недостоверен в столь хмурый день. Безлиственный, сухой, нагой, он мечется в ограде, тыча иглой в металл копья чугунного -- другой апрель не дал ему добычи и март не дал. И все ж умение куста свой прах преобразить в горнило, загнать в нутро, способно разомкнуть уста любые. Отыскать чернила. И взять перо. 4 
Среда, 02 октября 2014 г.
 Когда тает снег, трава становится высокой...
 В своем последнем посте я упоминал о том, как важно найти свой голос. Голос, который вы находите, когда вы дома, когда вы одни, когда вы находитесь в процессе обучения, когда вы пытаетесь что-то осмыслить. Это голос, который говорит вам, кто вы, чего вы хотите, что вам нужно, чему вам нужно научиться, что вы чувствуете, чего вам следует ожидать от жизни.
 
 
x x x Он знал, что эта боль в плече уймется к вечеру, и влез на печку, где на кирпиче остывшем примостился, без движенья глядя из угла в окошко, как закатный луч касался снежного бугра и хвойной лесопилки туч. Но боль усиливалась. Грудь кололо. Он вообразил, что боль способна обмануть, чти, кажется, не хватит сил ее перенести. Не столь испуган, сколько удивлен, он голову приподнял; боль всегда учила жить, и он, считавший: ежели сполна что вытерпел -- снесет и впредь, не мог представить, что она его заставит умереть. Но боли не хватило дня. В доверчивости, чьи плоды теперь он пожинал, виня себя, он зачерпнул воды и впился в телогрейку ртом. Но так была остра игла, что даже и на свете том -- он чувствовал -- терзать могла. Он августовский вспомнил день, как сметывал высокий стог в одной из ближних деревень, и попытался, но не смог названье выговорить вслух: то был бы просто крик. А на кого кричать, что свет потух, что поднятая вверх копна рассыплется сейчас, хотя он умер. Только боль, себе пристанища не находя, металась по пустой избе. 1964 -- 1965 
(1958) В ночь перед финальной гонкой, когда отец моего дяди вместе с моим дедушкой вели меня к поезду, мой дедушка пошел искать вагоны. Но они исчезли. Он вернулся в слезах, приложил руку к сердцу и сказал: "Теперь мы одни".
 Несколько недель спустя мой дедушка умер. Мой отец жил с моей бабушкой, которая держала маленькую собачку. В тот день, когда мне исполнилось семь лет, моя бабушка позвала меня к себе и спросила, чем я хочу заниматься.
 
 
Чаепитие "Сегодня ночью снился мне Петров. Он, как живой, стоял у изголовья. Я думала спросить насчет здоровья, но поняла бестактность этих слов". Она вздохнула и перевела взгляд на гравюру в деревянной рамке, где человек в соломенной панамке сопровождал угрюмого вола. Петров женат был на ее сестре, но он любил свояченицу; в этом сознавшись ей, он позапрошлым летом, поехав в отпуск, утонул в Днестре. Вол. Рисовое поле. Небосвод. Погонщик. Плуг. Под бороздою новой как зернышки: "на память Ивановой" и вовсе неразборчивое: "от..." Чай выпит. Я встаю из-за стола. В ее зрачке поблескивает точка звезды -- и понимание того, что, воскресни он, она б ему дала. Она спускается за мной во двор и обращает скрытый поволокой, верней, вооруженный его взор к звезде, математически далекой. 1970 
. Идет дождь. Они еще не начали разговаривать.
 Я проблематику и не смогу конфликта — возможно, что мы отвечаем на вопросы.
 
 
К Урании И. К. У всего есть предел: в том числе у печали. Взгляд застревает в окне, точно лист -- в ограде. Можно налить воды. Позвенеть ключами. Одиночество есть человек в квадрате. Так дромадер нюхает, морщась, рельсы. Пустота раздвигается, как портьера. Да и что вообще есть пространство, если не отсутствие в каждой точке тела? Оттого-то Урания старше Клио. Днем, и при свете слепых коптилок, видишь: она ничего не скрыла, и, глядя на глобус, глядишь в затылок. Вон они, те леса, где полно черники, реки, где ловят рукой белугу, либо -- город, в чьей телефонной книге ты уже не числишься. Дальше, к югу, то есть к юго-востоку, коричневеют горы, бродят в осоке лошади-пржевали; лица желтеют. А дальше -- плывут линкоры, и простор голубеет, как белье с кружевами. 1981 * Датировано по переводу в TU. -- С. В. 
ФЕЛМАН, "КЛАДБИЩЕ", В ЖУРНАЛЕ SOUTHSIDE MAGAZINE (ТУРЕЦКИЙ) (1981). ДАТИРОВАНО 9 СЕНТЯБРЯ 1980 ГОДА. [В] "Кладбище", маломасштабном фильме о Южной стороне. [Этот] фильм был снят английским режиссером, и он сделал это очень дешево. Режиссером фильма выступил другой английский режиссер, который хотел снять фильм о своем отце, который умер, когда ему было всего 12 лет.
 
 
Новая Англия Хотя не имеет смысла, деревья еще растут. Их можно увидеть в окне, но лучше издалека. И воздух почти скандал, ибо так раздут, что нетрудно принять боинг за мотылька. Мы только живем не там, где родились -- а так все остальное на месте и лишено судьбы, и если свести с ума требуется пустяк, то начеку ольха, вязы или дубы. Чем мускулистей корни, тем осенью больше бздо, если ты просто лист. Если ты, впрочем, он, можно пылать и ночью, включив гнездо, чтоб, не будя, пересчитать ворон. Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь, сделают карандаш или, Бог даст, кровать. Но землю, в которую тоже придется лечь, тем более -- одному, можно не целовать. <1993> 
Это то, что дает нам море, это то, что дает нам лес, это то, что предлагает нам жизнь; это наши сокровища.
 Ольха, дуб, дубы, ясень: пока сердце теплое, никакой холод не сможет коснуться меня.
 Наш дом - это дом зеркал.
 Мне нравится представлять, что в зеркале есть человек, и что он ждет, когда я посмотрю на него. Когда я это сделаю, он превратится в свое зеркало.
 В моем зеркале!
 
 
Надежде Филипповне Крамовой на день ее девяностопятилетия 15 декабря 1994 г. Надежда Филипповна1 милая! Достичь девяноста пяти упрямство потребно и сила -- и позвольте стишок поднести. Ваш возраст -- я лезу к Вам с дебрями идей, но с простым языком -- есть возраст шедевра. С шедеврами я лично отчасти знаком. Шедевры в музеях находятся. На них, разеваючи пасть, ценитель и гангстер охотятся. Но мы не дадим Вас украсть. Для Вас мы -- зеленые овощи, и наш незначителен стаж. Но Вы для нас -- наше сокровище, и мы -- Ваш живой Эрмитаж. При мысли о Вас достижения Веласкеса чудятся мне, Учелло картина "Сражение" и "Завтрак на травке" Мане. При мысли о Вас вспоминаются Юсуповский, Мойки вода, Дом Связи с антеннами -- аиста со свертком подобье гнезда. Вы жили вблизи абортария, Людмилу2 от мира тая. и изредка пьяная ария в подъезде звучала моя. Орава черняво-курчавая клубилась там сутками сплошь, талантом сверкая и чавкая, как стайка блестящих галош. Как вспомню я Вашу гостиную, любому тогда трепачу доступную, тотчас застыну я, вздохну, и слезу проглочу. Там были питье и питание, там Пасик3 мой взор волновал. там разным мужьям испытания на чары их баб я сдавал. Теперь там -- чужие владения. Под новым замком, взаперти, мы там для жильца -- привидения, библейская сцена почти. В прихожей кого-нибудь тиская на фоне гвардейских знамен,4 мы там -- как Капелла Сикстинская -- подернуты дымкой времен. Ах, в принципе, где бы мы ни были, ворча и дыша тяжело, мы, в сущности, слепки той мебели, и Вы -- наш Микельанджело. Как знать, благодарная нация когда-нибудь с тростью в руке коснется, сказав: "Реставрация!", теней наших в том тупике. Надежда Филипповна! В Бостоне большие достоинства есть. Везде -- полосатые простыни со звездами -- в Витькину5 честь. Повсюду -- то гости из прерии. то Африки вспыльчивый князь, то просто отбросы Империи. ударившей мордочкой в грязь. И Вы, как бурбонская лилия в оправе из хрусталя, прищурясь, на наши усилия глядите слегка издаля. Ах, все мы здесь чуточку парии и аристократы чуть-чуть. Но славно в чужом полушарии за Ваше здоровье хлебнуть! 1 Надежда Филипповна Крамова, актриса и писательница, ныне живет в Бостоне, США. 2 Людмила Штерн, писательница, журналистка, дочь Надежды Крамовой. 3 Пасик -- кот в доме Надежды Крамовой. 4 Яков Иванович Давидович, муж Надежды Крамовой, был известным знатоком русского военного быта и коллекционером предметов этого быта. 5 Виктор Штерн, зять Надежды Крамовой, профессор математики Бостонского университета. (прим. изд.) * "Звезда". No. 5. 1995 
, стр.
 
 
x x x Я начинаю год, и рвет огонь на пустыре иссохшей елки остов -- обглоданного окуня скелет! И к небу рвется новый Фаэтон, и солнце в небесах плывет, как остров, и я на север мчусь в расцвете лет. Я начинаю год на свой манер, и тень растет от плеч моих покатых, как море, разевающее зев всем женогрудым ястребам галер, всем ястребиным женщинам фрегатов, всем прелестям рыбоподобных дев. Ах, Аполлон, тебе не чужд словарь аргосский и кудрявый календарь, так причеши мой пенный след трезубцем! Когда гремит за окнами январь, мне нужен буколический букварь, чтоб август не смеялся над безумцем. 1969(?) 
это стало поворотным моментом для меня, и в результате я потеряла девственность с другим парнем, который оставил свое тело в переулке, когда был слишком стар для такого рода вещей. Я не хочу его забывать, и поэтому я рад узнать, что он живет в этом городе с конца семидесятых, а теперь он гражданин Нью-Йорка.
 
 
Освоение космоса Чердачное окно отворено. Я выглянул в чердачное окно. Мне подоконник врезался в живот. Под облаками кувыркался голубь. Над облаками синий небосвод не потолок напоминал, а прорубь. Светило солнце. Пахло резедой. Наш флюгер верещал, как козодой. Дом тень свою отбрасывал. Забор не тень свою отбрасывал, а зебру, что несколько уродовало двор. Поодаль гумна оседали в землю. Сосед-петух над клушей мельтешил. А наш петух тоску свою глушил, такое видя, в сильных кукареках. Я сухо этой драмой пренебрег, включил приемник "Родина" и лег. И этот Вавилон на батарейках донес, что в космос взвился человек. А я лежал, не поднимая век, и размышлял о мире многоликом. Я рассуждал: зевай иль примечай, но все равно о малом и великом мы, если узнаём, то невзначай. 1966 
Тем временем двое мужчин, родившихся в одно и то же время, — Свен Йонссон, 1942 года рождения, и Ингмар Эдберг, 1960 года рождения, — начали жить вместе. Однажды ночью Свен Йонссон сказал ему, что хочет выйти за него замуж. Ингмар ответил, что он только хотел изучать право. Свен спросил его, что он будет изучать. "История права", - ответил Ингмар. Свен стал одержим этой темой. Он купил книги на эту тему в книжном магазине в центре города. Он изучал их день и ночь.
 
 
x x x Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою любовницу -- из чистой показухи. Он произнес: "Теперь она в Раю". Тогда о нем курсировали слухи, что сам он находился на краю безумия. Вранье! Я восстаю. Он был позер и даже для старухи -- мамаши -- я был вхож в его семью -- не делал исключения. Она скитается теперь по адвокатам, в худом пальто, в платке из полотна. А те за дверью проклинают матом ее акцент и что она бедна. Несчастная, она его одна на свете не считает виноватым. Она бредет к троллейбусу. Со дна сознания всплывает мальчик, ласки стыдившийся, любивший молоко, болевший, перечитывавший сказки... И все, помимо этого, мелко! Сойти б сейчас... Но ехать далеко. Троллейбус полн. Смеющиеся маски. Грузин кричит над ухом "Сулико". И только смерть одна ее спасет от горя, нищеты и остального. Настанет май, май тыща девятьсот сего от Р. Х., шестьдесят седьмого. Фигура в белом "рак" произнесет. Она ее за ангела, с высот сошедшего, сочтет или земного. И отлетит от пересохших сот пчела, ее столь жалившая. Дни пойдут, как бы не ведая о раке. Взирая на больничные огни, мы как-то и не думаем о мраке. Естественная смерть ее сродни окажется насильственной: они -- дни -- движутся. И сын ее в бараке считает их, Господь его храни. 1969 
, третий месяц зимы. Маленькая девочка, не более шести лет, проходит мимо кладбища, недалеко от нашего дома. Темным утром она увидела стоящего там мужчину. На нем была красная шапочка. Он спросил: "На что ты смотришь?" Ребенок ответил: "Я наблюдаю за домом". Мужчина рассмеялся. "Ты видишь это лучше, чем я", - сказал он. "Это мой отец". "Где твой отец?" - спросил ребенок.
 
 
Лидо Ржавый румынский танкер, барахтающийся в лазури, как стоптанный полуботинок, который, вздохнув, разули. Команда в одном исподнем -- бабники, онанюги -- загорает на палубе, поскольку они на юге, но без копейки в кармане, чтоб выйти в город, издали выглядящий, точно он приколот как открытка к закату; над рейдом плывут отары туч, запах потных подмышек и перебор гитары. О, Средиземное море! после твоей пустыни ногу тянет запутаться в уличной паутине. Палубные надстройки и прогнивший базис разглядывают в бинокль порт, как верблюд -- оазис. Ах, лишь истлев в песке, растеряв наколки, можно видать, пройти сквозь ушко иголки, чтоб сесть там за круглый столик с какой-нибудь ненаглядной местных кровей под цветной гирляндой и слушать, как в южном небе над флагом морской купальни шелестят, точно пальцы, мусоля банкноты, пальмы. 1989 * Датировано по переводу в SF. -- С. В. 
Панксепп, "Убивая время" из фильма "Великая война в конце концов", 1995 год. Авторское право 1995 года. Название книги - это первая строка этой статьи.
 Культура, само ее определение, является результатом процесса дифференциации. Не существует единой культуры, есть только множество культурных идентичностей (с разной степенью интенсивности). Но каково происхождение этих культурных идентичностей?
 
 
Примечания папоротника Gedenke meiner, fluestert der Staub.1 Peter Huchel По положению пешки догадываешься о короле. По полоске земли вдалеке -- что находишься на корабле. По сытым ноткам в голосе нежной подруги в трубке -- что объявился преемник: студент? хирург? инженер? По названию станции -- Одинбург -- что пора выходить, что яйцу не сносить скорлупки. В каждом из нас сидит крестьянин, специалист по прогнозам погоды. Как то: осенний лист, падая вниз лицом, сулит недород. Оракул не лучше, когда в жилище входит закон в плаще: ваши дни сочтены -- судьею или вообще у вас их, что называется, кот наплакал. Что-что, а примет у нас природа не отберет. Херувим -- тот может не знать, где у него перед, где зад. Не то человек. Человеку всюду мнится та перспектива, в которой он пропадает из виду. И если он слышит звон, то звонят по нему: пьют, бьют и сдают посуду. Поэтому лучше бесстрашие! Линия на руке, пляска розовых цифр в троллейбусном номерке, плюс эффект штукатурки в комнате Валтасара подтверждают лишь то, что у судьбы, увы, вариантов меньше, чем жертв; что вы скорей всего кончите именно как сказала цыганка вашей соседке, брату, сестре, жене приятеля, а не вам. Перо скрипит в тишине, в которой есть нечто посмертное, обратное танцам в клубе, настолько она оглушительна; некий антиобстрел. Впрочем, все это значит просто, что постарел, что червяк устал извиваться в клюве. Пыль садится на вещи летом, как снег зимой. В этом -- заслуга поверхности, плоскости. В ней самой есть эта тяга вверх: к пыли и к снегу. Или просто к небытию. И, сродни строке, "не забывай меня" шепчет пыль руке с тряпкой, а мокрая тряпка вбирает шепот пыли. По силе презренья догадываешься: новые времена. По сверканью звезды -- что жалость отменена как уступка энергии низкой температуре либо как указанье, что самому пора выключить лампу; что скрип пера в тишине по бумаге -- бесстрашье в миниатюре. Внемлите же этим речам, как пению червяка, а не как музыке сфер, рассчитанной на века. Глуше птичкиной песни, оно звончей, чем щучья песня. Того, что грядет, не остановить дверным замком. Но дурное не может произойти с дурным человеком, и страх тавтологии -- гарантия благополучья. 1988 1 "Помни обо мне, шепчет прах." Петер Гухель (нем.) (прим. в СИБ) 
И как я сюда попал?
 Я приехал сюда вчера рано утром. Я проснулся только в 7:00 утра. Я не знаю почему.
 Я проспал до 3:00 вечера. Неудивительно, что я так хочу спать. Я, должно быть, проспал шесть часов.
 Как бы это сказать?
 В самом начале...
 Когда я открыла глаза, я все еще была в постели. Я слышал пение птиц. Потом я услышал шаги. Кто-то ходил по моей комнате. Он включил свет. Он медленно обошел кровать.
 
 
В письме на юг Г. Гинзбургу-Воскову Ты уехал на юг, а здесь настали теплые дни, нагревается мост, ровно плещет вода, пыль витает, я теперь прохожу в переулке, всё в тени, всё в тени, всё в тени, и вблизи надо мной твой пустой самолет пролетает. Господи, я говорю, помоги, помоги ему, я дурной человек, но ты помоги, я пойду, я пойду прощусь, Господи, я боюсь за него, нужно помочь, я ладонь подниму, самолет летит, Господи, помоги, я боюсь. Так боюсь за себя. Настали теплые дни, так тепло, пригородные пляжи, желтые паруса посреди залива, теплый лязг трамваев, воздух в листьях, на той стороне светло, я прохожу в тени, вижу воду, почти счастливый. Из распахнутых окон телефоны звенят, и квартиры шумят, и деревья листвой полны, солнце светит в дали, солнце светит в горах -- над ним, в этом городе вновь настали теплые дни. Помоги мне не быть, помоги мне не быть здесь одним. Пробегай, пробегай, ты любовник, и здесь тебя ждут, вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит, ровно плещет вода, на балконах цветы цветут, вот горячей листвой над каналом каштан шумит. С каждым днем за спиной всё плотней закрываются окна оставленных лет, кто-то смотрит вослед -- за стеклом, все глядит холодней, впереди, кроме улиц твоих, никого, ничего уже нет, как поверить, что ты проживешь еще столько же дней. Потому-то все чаще, все чаще ты смотришь назад, значит, жизнь -- только утренний свет, только сердца уверенный стук; только горы стоят, только горы стоят в твоих белых глазах, это страшно узнать -- никогда не вернешься на Юг. Прощайте, горы. Что я прожил, что помню, что знаю на час, никогда не узнаю, но если приходит, приходит пора уходить, никогда не забуду, и вы не забудьте, что сверху я видел вас, а теперь здесь другой, я уже не вернусь, постарайтесь простить. Горы, горы мои. Навсегда белый свет, белый снег, белый свет, до последнего часа в душе, в ходе мертвых имен, вечных белых вершин над долинами минувших лет, словно тысячи рек на свиданьи у вечных времен. Словно тысячи рек умолкают на миг, умолкают на миг, на мгновение вдруг, я запомню себя, там, в горах, посреди ослепительных стен, там, внизу, человек, это я говорю в моих письмах на Юг: добрый день, моя смерть, добрый день, добрый день, добрый день. июнь 1961 
Мне было восемнадцать. Летом вечера были короткими, и солнце светило ярко, даже зимой солнце светило ярко. Из моего окна сквозь стекло пробивалось красное сияние моря, море отражало красное сияние солнца, волны поблескивали отражением синего моря.
 
 
Менуэт (Набросок) Прошла среда и наступил четверг, стоит в углу мимозы фейерверк, и по столу рассыпаны колонны моих элегий, свернутых в рулоны. Бежит рекой перед глазами время, и ветер пальцы запускает в темя, и в ошую уже видней не более, чем в одесную, дней. Холодный март овладевает лесом. Свеча на стены смотрит с интересом. И табурет сливается с постелью. И город выколот из глаз метелью. апрель 1965 
Сигаретный дым из трубки стелется вокруг кровати, и стоит запах гари. Я ложусь на табуретку и сплю уже две ночи.
 Я устал.
 Моя комната наполнена звуками голосов. Звук шагов.
 Я слышу чьи-то шаги в коридоре. Голос приближается. Дверь открывается. Это старик.
 Он тихонько стучит.
 
 
Сонет E. R. Сначала вырастут грибы. Потом пройдут дожди. Дай Бог, чтоб кто-нибудь под этими дождями смог промокнуть. Во всяком случае, еще не раз здесь, в матовом чаду полуподвальной кофейни, где багровые юнцы невесть чего ждут от своих красавиц, а хор мужчин, записанный на пленку, похабно выкликает имя той, которую никто уже вовеки под эти своды не вернет, -- не раз еще, во всяком случае, я буду сидеть в своем углу и без тоски прикидывать, чем кончится все это. 1970, Ялта 
СССР находится далеко, очень далеко от дома, но он никогда не бывает достаточно далеко. Это не слишком большой или отдаленный город, а город, который находится близко к дому.
 Т. С. Элиот: "Любовь в ее высшей степени". Вы всегда можете сказать, когда что-то имеет высокие намерения. И вот, в этом месте, в этих стихах, вы можете сказать, когда это возвышенно.
 
 
x x x А. Буров -- тракторист -- и я, сельскохозяйственный рабочий Бродский, мы сеяли озимые -- шесть га. Я созерцал лесистые края и небо с реактивною полоской, и мой сапог касался рычага. Топорщилось зерно под бороной, и двигатель окрестность оглашал. Пилот меж туч закручивал свой почерк. Лицом в поля, к движению спиной, я сеялку собою украшал, припудренный землицею как Моцарт. август -- сентябрь 1964 
В это солнечное время года воздух чист, и везде светло. На одной из наших прогулок невесть откуда появилась жена помещика, подошла прямо ко мне, положила руку мне на плечо и сказала: "Ты помнишь тот раз, когда вы вместе гуляли?" Она сильно упала, но ей не было больно. Ее лицо было печальным, а глаза полны беспокойства.
 Я хотел быть счастливым и рассказал ей о том, что произошло.
 
 
x x x Клоуны разрушают цирк. Слоны убежали в Индию, тигры торгуют на улице полосами и обручами, под прохудившимся куполом, точно в шкафу, с трапеции свешивается, извиваясь, фрак разочарованного иллюзиониста, и лошадки, скинув попоны, позируют для портрета двигателя. На арене, утопая в опилках, клоуны что есть мочи размахивают кувалдами и разрушают цирк. Публики либо нет, либо не аплодирует. Только вышколенная болонка тявкает непрерывно, чувствуя, что приближается к сахару: что вот-вот получится одна тысяча девятьсот девяносто пять. 1995 
, цирк распался. В конце этого цирка зрителей больше не существует.
 Я мог бы быть здесь очень простым, но я больше, чем когда-либо, сбит с толку тем, как ведут себя эти животные. Если бы я хотел выразить это словами, это было бы "отсутствие социального взаимодействия". Животные боятся друг друга, что странно, когда они не знают друг друга (или, по крайней мере, не знают, кто их знает) до своего рождения. Они не общаются с незнакомцами, если только они не из цирка.
 
 
x x x Звезда блестит, но ты далека. Корова мычит, и дух молока мешается с запахом козьей мочи, и громко блеет овца в ночи. Шнурки башмаков и манжеты брюк, а вовсе не то, что есть вокруг, мешает почувствовать мне наяву себя -- младенцем в хлеву. май 1964 
, Париж; это было в ночь перед вечеринкой моего отца. Я лежал в постели на левом боку и смотрел в потолок. Утром я пошел на работу, но позже в тот же день мне все равно пришлось ехать на вокзал из-за поезда, который должен был отвезти меня в город, где я жил. Как только я устроился в своей комнате, я лег на спину и снова посмотрел в потолок.
 Мне не нужно было думать о своей матери, не нужно было думать и о моем отце. Они были мертвы.
 
 
Памяти Геннадия Шмакова Извини за молчанье. Теперь ровно год, как ты нам в киловаттах выдал статус курей слеповатых и глухих -- в децибелах -- тетерь. Видно, глаз чтит великую сушь, плюс от ходиков слух заложило: умерев, как на взгляд старожила -- пассажир, ты теперь вездесущ. Может статься, тебе, хвастуну, резонеру, сверчку, черноусу, ощущавшему даже страну как безадресность, это по вкусу. Коли так, гедонист, латинист, в дебрях северных мерзнувший эллин, жизнь свою, как исписанный лист, в пламя бросивший, -- будь беспределен, повсеместен, почти уловим мыслью вслух, как иной небожитель. Не сказать "херувим, серафим", но -- трехмерных пространств нарушитель. Знать теперь, недоступный узде тяготенья, вращению блюдец и голов, ты взаправду везде, гастроном, критикан, себялюбец. Значит, воздуха каждый глоток, тучка рваная, жиденький ельник, это -- ты, однокашник, годок, брат молочный, наперсник, подельник. Может статься, ты вправду целей в пляске атомов, в свалке молекул, углерода, кристаллов, солей, чем когда от страстей кукарекал. Может, вправду, как пел твой собрат, сентименты сильней без вместилищ, и постскриптум махровей стократ, чем цветы театральных училищ. Впрочем, вряд ли. Изнанка вещей как защита от мины капризной солоней атлантических щей, и не слаще от сходства с отчизной. Но, как знавший чернильную спесь, ты оттуда простишь этот храбрый перевод твоих лядвий на смесь астрономии с абракадаброй. Сотрапезник, ровесник, двойник, молний с бисером щедрый метатель, лучших строк поводырь, проводник просвещения, лучший читатель! Нищий барин, исчадье кулис, бич гостиных, паша оттоманки, обнажившихся рощ кипарис, пьяный пеньем великой гречанки, -- окликать тебя бестолку. Ты, выжав сам все, что мог, из потери, безразличен к фальцету тщеты, и когда тебя ищут в партере, ты бредешь, как тот дождь, стороной, вьешься вверх струйкой пара над кофе, треплешь парк, набегаешь волной на песок где-нибудь в Петергофе. Не впервой! так разводят круги в эмпиреях, как в недрах колодца. Став ничем, человек -- вопреки песне хора -- во всем остается. Ты теперь на все руки мастак -- бунта листьев, падения хунты -- часть всего, заурядный тик-так; проще -- топливо каждой секунды. Ты теперь, в худшем случае, пыль, свою выше ценящая небыль, чем салфетки, блюдущие стиль твердой мебели; мы эта мебель. Длинный путь от Уральской гряды с прибауткою "вольному -- воля" до разреженной внешней среды, максимально -- магнитного поля! Знать, ничто уже, цепью гремя как причины и следствия звенья, не грозит тебе там, окромя знаменитого нами забвенья. 21 августа 1989 
Теплый июньский вечер, легкий ветерок, небольшой дождь, все прошло. Мы возвращаемся на свои места, все еще думая о тебе. Мы не хотели забывать тебя, но в то же время мы боялись потерять тебя. Выходит солнце. Вы услышите, как мы кричим: "Любовь!" Твое лицо уже размыто. Мы снова встаем и спрашиваем себя, почему мы здесь сидим. Как нам пройти через это? Ты сказал, что вернешься в этот уголок. Это то, что мы должны выяснить.
 
 
x x x На прения с самим собою ночь убив, глотаешь дым, уже не прочь в набрякшую гортань рукой залезть. По пуговицам грань готов провесть. Чиня себе правёж, душе, уму, порою изведешь такую тьму и времени и слов, что ломит грудь, что в зеркало готов подчас взглянуть. Но это только ты, и жизнь твоя уложена в черты лица, края которого тверды в беде, в труде и, видимо, чужды любой среде. Но это только ты. Твое лицо для спорящей четы само кольцо. Не зеркала вина, что скривлен рот: ты Лотова жена и сам же Лот. Но это только ты. А фон твой -- ад. Смотри без суеты вперед. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь тверд. <1960-е> 
Я даже не уверен, как это происходит... Я думаю, она просто всегда была немного сумасшедшей, как. Не то чтобы она на самом деле это делала, но ее разум настолько извращен и извращен, что она думает, что все видят это сквозь щели. Она всегда была настоящей маленькой сучкой, не так ли?
 Я имею в виду, я понимаю, что она может быть "немного сумасшедшей", но когда дело доходит до реальных вещей, которые она делает, она просто сумасшедшая сука.
 
 
Из "Старых английских песен". Зимняя свадьба Я вышла замуж в январе. Толпились гости во дворе, и долго колокол гудел в той церкви на горе. От алтаря, из-под венца, видна дорога в два конца. Я посылаю взгляд свой вдаль, и не вернуть гонца. Церковный колокол гудит. Жених мой на меня глядит. И столько свеч для нас двоих! И я считаю их. 1963 
, 1966, 1967, 1972, 1976, 1984, 2000, 2004, 2008, 2010...
 В воскресенье днем у моей двери появилась группа из восьми мужчин, одетых в черные кожаные куртки.
 "Сюда, сэр", - сказал один из них.
 "Нет, сюда!" - сказали остальные.
 Я последовал за ними вверх по склону к большому дому, который стоит как остров, окруженный лесом. Сразу же справа открылись ворота.
 
 
К северному краю Северный край, укрой. И поглубже. В лесу. Как смолу под корой, спрячь под веком слезу. И оставь лишь зрачок, словно хвойный пучок, и грядущие дни. И страну заслони. Нет, не волнуйся зря: я превращусь в глухаря, и, как перья, на крылья мне лягут листья календаря. Или спрячусь, как лис, от человеческих лиц, от собачьего хора, от двуствольных глазниц. Спрячь и зажми мне рот! Пусть при взгляде вперед мне ничего не встретить, кроме желтых болот. В их купели сырой от взоров нескромных скрой след, если след оставлю, и в трясину зарой. Не мой черед умолкать. Но пора окликать тех, кто только не станет облака упрекать в красноте, в тесноте. Пора брести в темноте, вторя песней без слов частоколу стволов. Так шуми же себе в судебной своей судьбе над моей головою, присужденной тебе, но только рукой (плеча) дай мне воды (ручья) зачерпнуть, чтоб я понял, что только жизнь -- ничья. Не перечь, не порочь. Новых гроз не пророчь. Оглянись, если сможешь -- так и уходят прочь: идут сквозь толпу людей, потом -- вдоль рек и полей, потом сквозь леса и горы, все быстрей. Все быстрей. май 1964 
(19)
 Я художник, потому что я должен рисовать.
 Ветреным утром в конце сентября воздух был полон черных дроздов, как будто само небо было гнездом черных дроздов. Они сидели на ветке сука у ручья, наблюдая за сменой света и восходом солнца, и наконец птицы улетели. Но прежде чем птицы улетели, закричала другая птица. "Ты здесь?" Это был ответ на зов, который раздался откуда-то совсем рядом.
 
 
Современная песня Человек приходит к развалинам снова и снова, он был здесь позавчера и вчера и появится завтра, его привлекают развалины. Он говорит: Постепенно, постепенно научишься многим вещам, очень многим, научишься выбирать из груды битого щебня свои будильники и обгоревшие корешки альбомов, привыкнешь приходить сюда ежедневно, привыкнешь, что развалины существуют, с этой мыслью сживешься. Начинает порою казаться -- так и надо, начинает порою казаться, что всему научился, и теперь ты легко говоришь на улице с незнакомым ребенком и все объясняешь. Так и надо. Человек приходит к развалинам снова, всякий раз, когда снова он хочет любить, когда снова заводит будильник. Нам, людям нормальным, и в голову не приходит, как это можно вернуться домой и найти вместо дома -- развалины. Нет, мы не знаем, как это можно потерять и ноги, и руки под поездом или трамваем -- все это доходит до нас -- слава Богу -- в виде горестных слухов, между тем это и есть необходимый процент несчастий, это -- роза несчастий. Человек приходит к развалинам снова, долго тычется палкой среди мокрых обоев и щебня, нагибается, поднимает и смотрит. Кто-то строит дома, кто-то вечно их разрушает, кто-то снова их строит, изобилие городов наполняет нас всех оптимизмом. Человек на развалинах поднял и смотрит, эти люди обычно не плачут. Даже сидя в гостях у -- слава Богу -- целых знакомых, неодобрительно смотрят на столбики фотоальбомов. "В наши дни, -- так они говорят, -- не стоит заводить фотографий". Можно много построить и столько же можно разрушить и снова построить. Ничего нет страшней, чем развалины в сердце, ничего нет страшнее развалин, на которые падает дождь и мимо которых проносятся новые автомобили, по которым, как призраки, бродят люди с разбитым сердцем и дети в беретах, ничего нет страшнее развалин, которые перестают казаться метафорой и становятся тем, чем они были когда-то: домами. 1961 
-1970
 В 1961 году поэт по имени Хьерншельд обнаружил в своем сознании тайное место, где он все еще помнил смерть своего отца. Поэт сказал: "В детстве я чувствовал себя таким одиноким, таким совершенно одиноким. У меня не было родственников, не с кем было поговорить. Это было худшее время в моей жизни. Я вырос в этом доме, который представлял собой маленькую комнату, одну-единственную комнату, без мебели, без окон, без каких-либо штор, просто окно с разбитым стеклом.
 
 
x x x Все чуждо в доме новому жильцу. Поспешный взгляд скользит по всем предметам, чьи тени так пришельцу не к лицу, что сами слишком мучаются этим. Но дом не хочет больше пустовать. И, как бы за нехваткой той отваги, замок, не в состояньи узнавать, один сопротивляется во мраке. Да, сходства нет меж нынешним и тем, кто внес сюда шкафы и стол, и думал, что больше не покинет этих стен; но должен был уйти, ушел и умер. Ничем уж их нельзя соединить: чертой лица, характером, надломом. Но между ними существует нить, обычно именуемая домом. октябрь 1962 
Единственный, к кому я мог пойти, и я это сделал. Когда мама повела меня в сад, я была в ужасе. Я хотел спрятаться от всего мира и оставаться там до конца своей жизни. Я попытался представить себе ужас последних лет ее жизни, когда все, за что она боролась, сошло на нет. Должно быть, она сама это почувствовала, как и я. Бывали дни, когда она говорила мне: "Знаешь что?
 
 
x x x Как давно я топчу, видно по каблуку. Паутинку тоже пальцем не снять с чела. То и приятно в громком кукареку, что звучит как вчера. Но и черной мысли толком не закрепить, как на лоб упавшую косо прядь. И уже ничего не сниться, чтоб меньше быть, реже сбываться, не засорять времени. Нищий квартал в окне глаз мозолит, чтоб, в свой черед, в лицо запомнить жильца, а не как тот считает, наоборот. И по комнате точно шаман кружа, я наматываю, как клубок, на себя пустоту ее, чтоб душа знала что-то, что знает Бог. <1980 -- 1987> 
Я никогда не чувствую солнца на своем лице, когда стою здесь или на берегу. Я не чувствую его присутствия, кроме как в своей памяти. Это просто где-то за всеми зданиями, но это не совсем там. Когда-то оно было там, но потом исчезло, и я никогда не смогу найти его снова. Оно всегда присутствует, но никогда не бывает видимым.
 
 
Посвящается стулу I Март на исходе. Радостная весть: день удлинился. Кажется, на треть. Глаз чувствует, что требуется вещь, которую пристрастно рассмотреть. Возьмем за спинку некоторый стул. Приметы его вкратце таковы: зажат между невидимых, но скул пространства (что есть форма татарвы), он что-то вроде метра в высоту на сорок сантиметров в ширину и сделан, как и дерево в саду, из общей (как считалось в старину) коричневой материи. Что сухо сочтется камуфляжем в Царстве Духа. II Вещь, помещенной будучи, как в Аш- два-О, в пространство, презирая риск, пространство жаждет вытеснить; но ваш глаз на полу не замечает брызг пространства. Стул, что твой наполеон, красуется сегодня, где вчерась. Что было бы здесь, если бы не он? Лишь воздух. В этом воздухе б вилась пыль. Взгляд бы не задерживался на пылинке, но, блуждая по стене, он достигал бы вскорости окна; достигнув, устремлялся бы вовне, где нет вещей, где есть пространство, но к вам вытесненным выглядит оно. III На мягкий в профиль смахивая знак и "восемь", но квадратное, в анфас, стоит он в центре комнаты, столь наг, что многое притягивает глаз. Но это -- только воздух. Между ног (коричневых, что важно -- четырех) лишь воздух. То есть дай ему пинок, скинь все с себя -- как об стену горох. Лишь воздух. Вас охватывает жуть. Вам остается, в сущности, одно: вскочив, его рывком перевернуть. Но максимум, что обнажится -- дно. Фанера. Гвозди. Пыльные штыри. Товар из вашей собственной ноздри. IV Четверг. Сегодня стул был не у дел. Он не переместился. Ни на шаг. Никто на нем сегодня не сидел, не двигал, не набрасывал пиджак. Пространство, точно изморось -- пчелу, вещь, пользоваться коей перестал владелец, превращает ввечеру (пусть временно) в коричневый кристалл. Стул напрягает весь свой силуэт. Тепло; часы показывают шесть. Все выглядит как будто его нет, тогда как он в действительности есть! Но мало ли чем жертвуют, вчера от завтра отличая, вечера. V Материя возникла из борьбы, как явствуют преданья старины. Мир создан был для мебели, дабы создатель мог взглянуть со стороны на что-нибудь, признать его чужим, оставить без внимания вопрос о подлинности. Названный режим материи не обещает роз, но гвозди. Впрочем, если бы не гвоздь, все сразу же распалось бы, как есть, на рейки, перекладины. Ваш гость не мог бы, при желании, присесть. Составленная из частей, везде вещь держится в итоге на гвозде. VI Стул состоит из чувства пустоты плюс крашенной материи; к чему прибавим, что пропорции просты как тыщи отношенье к одному. Что знаем мы о стуле, окромя, того, что было сказано в пылу полемики? -- что всеми четырьмя стоит он, точно стол ваш, на полу? Но стол есть плоскость, режущая грудь. А стул ваш вертикальностью берет. Стул может встать, чтоб лампочку ввернуть, на стол. Но никогда наоборот. И, вниз пыльцой, переплетенный стебель вмиг озарит всю остальную мебель. VII Воскресный полдень. Комната гола. В ней только стул. Ваш стул переживет вас, ваши безупречные тела, их плотно облегавший шевиот. Он не падет от взмаха топора, и пламенем ваш стул не удивишь. Из бурных волн под возгласы "ура" он выпрыгнет проворнее, чем фиш. Он превзойдет употребленьем гимн, язык, вид мироздания, матрас. Расшатан, он заменится другим, и разницы не обнаружит глаз. Затем что -- голос вещ, а не зловещ -- материя конечна. Но не вещь. <1987> 
о верховной власти
 моря
 (Это мой второй альбом на “The World”, и я должен сказать, что это не только лучшая запись (и лучшая песня), но и лучший альбом. Мелодии стали более четкими, аккорды более четкими, аранжировки более последовательными. В самой музыке есть некоторые незначительные музыкальные изыски, но по большей части все они присутствуют.)
 Я писал об этом раньше, но я буду снова:
 Нет конца тому, что можно сделать с помощью силы морей.
 
 
Бегство в Египет (2) В пещере (какой ни на есть, а кров! Надежней суммы прямых углов!) в пещере им было тепло втроем; пахло соломою и тряпьем. Соломенною была постель. Снаружи молола песок метель. И, припоминая его помол, спросонья ворочались мул и вол. Мария молилась; костер гудел. Иосиф, насупясь, в огонь глядел. Младенец, будучи слишком мал чтоб делать что-то еще, дремал. Еще один день позади -- с его тревогами, страхами; с "о-го-го" Ирода, выславшего войска; и ближе еще на один -- века. Спокойно им было в ту ночь втроем. Дым устремлялся в дверной проем, чтоб не тревожить их. Только мул во сне (или вол) тяжело вздохнул. Звезда глядела через порог. Единственным среди них, кто мог знать, что взгляд ее означал, был младенец; но он молчал. декабрь 1995 
Хорошая ночь на пляже или в океане, где-нибудь рядом со скалой, деревом, скалой, несколькими деревьями, скалой, деревом? Вот так мы начинаем свой день. Что у нас будет? Небо голубое, вода прозрачная.
 
 
x x x "Работай, работай, работай..." А. Блок "Не спи, не спи, работай..." Б. Пастернак Смотри: экономя усилья, под взглядом седых мастеров, работает токарь Васильев, работает слесарь Петров. А в сумрачном доме напротив директор счета ворошит, сапожник горит на работе, приемщик копиркой шуршит. Орудует дворник лопатой, и летчик гудит в высоте, поэт, словно в чем виноватый, слагает стихи о труде. О, как мы работаем! Словно одна трудовая семья. Работает Марья Петровна, с ней рядом работаю я. Работают в каждом киоске, работают в каждом окне. Один не работает Бродский, все больше он нравится мне. 1964 * Стихотворение отсутствует в СИБ. -- С. В. 
"Маленький старичок ходит круг за кругом в темноте". * Стихотворение отсутствует в DIA. -- С.В. "Я вижу луну, плывущую в темноте". * А.Г. "Я видел, как луна плыла над городом". * Б.К. "Я видел, как солнце встало над рекой".
 1. На границе между искусством и наукой существует необычно много литературы. Не только в России, но и в зарубежных странах. Что ты делаешь? Это вопрос, который уже задавали другие.
 
 
Назидание I Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах, в избах, банях, лабазах -- в бревенчатых теремах, чьи копченые стекла держат простор в узде, укрывайся тулупом и норови везде лечь головою в угол, ибо в углу трудней взмахнуть -- притом в темноте -- топором над ней, отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат. II Бойся широкой скулы, включая луну, рябой кожи щеки; предпочитай карему голубой глаз -- особенно если дорога заводит в лес, в чащу. Вообще в глазах главное -- их разрез, так как в последний миг лучше увидеть то, что -- хотя холодней -- прозрачнее, чем пальто, ибо лед может треснуть, и в полынье лучше барахтаться, чем в вязком, как мед, вранье. III Всегда выбирай избу, где во дворе висят пеленки. Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят. Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе, чтоб приписать за твой счет что-то еще себе; то же самое -- баба. Прячь деньги в воротнике шубы; а если ты странствуешь налегке -- в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут. В Азии сапоги -- первое, что крадут. IV В горах продвигайся медленно; нужно ползти -- ползи. Величественные издалека, бессмысленные вблизи, горы есть форма поверхности, поставленной на попа, и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа в сущности вертикальна. Лежа в горах -- стоишь, стоя -- лежишь, доказывая, что, лишь падая, ты независим. Так побеждают страх, головокруженье над пропастью либо восторг в горах. V Не откликайся на "Эй, паря!" Будь глух и нем. Даже зная язык, не говори на нем. Старайся не выделяться -- в профиль, анфас; порой просто не мой лица. И когда пилой режут горло собаке, не морщься. Куря, гаси папиросу в плевке. Что до вещей, носи серое, цвета земли; в особенности -- бельё, чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в нее. VI Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: шаг в сторону -- и кранты. Призраки, духи, демоны -- до'ма в пустыне. Ты сам убедишься в этом, песком шурша, когда от тебя останется тоже одна душа. VII Никто никогда ничего не знает наверняка. Глядя в широкую, плотную спину проводника, думай, что смотришь в будущее, и держись от него по возможности на расстояньи. Жизнь в сущности есть расстояние -- между сегодня и завтра, иначе -- будущим. И убыстрять свои шаги стоит, только ежели кто гонится по тропе сзади: убийца, грабители, прошлое и т. п. VIII В кислом духе тряпья, в запахе кизяка цени равнодушье вещи к взгляду издалека и сам теряй очертанья, недосягаем для бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля. Кашляя в пыльном облаке, чавкая по грязи, какая разница, чем окажешься ты вблизи? Даже еще и лучше, что человек с ножом о тебе не успеет подумать как о чужом. IX Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях света, богаче аллювием, то есть -- мутней; в горстях, когда из них зачерпнешь, остается ил, и пьющий из них сокрушается после о том, что пил. Не доверяй отраженью. Переплывай на ту сторону только на сбитом тобою самим плоту. Знай, что отблеск костра ночью на берегу, вниз по реке скользя, выдаст тебя врагу. X В письмах из этих мест не сообщай о том, с чем столкнулся в пути. Но, шелестя листом, повествуй о себе, о чувствах и проч. -- письмо могут перехватить. И вообще само перемещенье пера вдоль по бумаге есть увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть или лечь не удастся, с кем -- вопреки письму -- ты уже не увидишься. Все равно, почему. XI Когда ты стоишь один на пустом плоскогорьи, под бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот или ангел разводит изредка свой крахмал; когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал, помни: пространство, которому, кажется, ничего не нужно, на самом деле нуждается сильно во взгляде со стороны, в критерии пустоты. И сослужить эту службу способен только ты. 1987 
и сокровища великой бездны и земли обетованной полны
 сверкающего великолепия;
 но сердца людей все еще ожесточены.
 Некоторое время назад я прочитал статью о том, почему люди не верят в
 Бога. В статье человек по имени Джон подошел ко мне и сказал: “Я был
 удивлен вашим вопросом. Я никогда не был убежден, что Бог существует.
 Тем не менее, я действительно прошел через процесс сомнений, потому что думал, что
 Должно быть, Бог создал ад, чтобы наказать нас.
 
 
Из "Старых английских песен" Заспорят ночью мать с отцом. И фразы их с глухим концом велят, не открывая глаз, застыть к стене лицом. Рыдает мать, отец молчит. И козодой во тьме кричит. Часы над головой стучат, и в голове -- стучит... Их разговор бросает в дрожь не оттого, что слышишь ложь, а потому, что -- их дитя -- ты сам на них похож: молчишь, как он (вздохнуть нельзя), как у нее, ползет слеза. "Разбудишь сына". -- "Нет, он спит". Лежит, раскрыв глаза! И слушать грех, и грех прервать. Не громче, чем скрипит кровать, в ночную пору то звучит, что нужно им и нам скрывать. октябрь 1963 
Я сижу на скамейке в парке, за деревом, как будто это остров. Мой отец привез меня сюда, в то время как человек, который должен был заботиться обо мне, уехал. Он все еще ждет меня снаружи. Я знаю, что есть вещи, которые он не хочет мне говорить, или, может быть, он все равно мне не верит. Или, может быть, он просто хочет оставить меня в покое. Но я сижу там, слушая тиканье часов, которое напоминает мне, что завтра я снова не буду спать. И я не прошу его принести мне цветы.
 
 
x x x K. Z. Все дальше от твоей страны, все дальше на восток, на север. Но барвинка дрожащий стебель не эхо ли восьмой струны, природой и самой судьбой (что видно по цветку-проныре), нет, кажется, одной тобой пришпиленной к российской лире. ноябрь -- декабрь 1964 
Это письмо было написано Дж. М. Стирлингом, британским романистом, который был сослан в Индию в 1920 году на том основании, что он был коммунистом. Впоследствии он написал историю своей собственной жизни "Потерянная леди". Текст основан на дневнике Джеймса Фицджеймса Стивена, который родился в 1823 году и умер в 1901 году. Кроме того, он ссылается на два других романа, один А. Э. Ригли и один Генри Джона Темпла, которые он прочитал во время своего заключения в Южной Африке.
 
 
Определение поэзии памяти Федерико Гарсия Лорки Существует своего рода легенда, что перед расстрелом он увидел, как над головами солдат поднимается солнце. И тогда он произнес: "А все-таки восходит солнце..." Возможно, это было началом стихотворения. Запоминать пейзажи за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах родственников, за окнами в кабинетах сотрудников. Запоминать пейзажи за могилами единоверцев. Запоминать, как медленно опускается снег, когда нас призывают к любви. Запоминать небо, лежащее на мокром асфальте, когда напоминают о любви к ближнему. Запоминать, как сползающие по стеклу мутные потоки дождя искажают пропорции зданий, когда нам объясняют, что мы должны делать. Запоминать, как над бесприютной землею простирает последние прямые руки крест. Лунной ночью запоминать длинную тень, отброшенную деревом или человеком. Лунной ночью запоминать тяжелые речные волны, блестящие, словно складки поношенных брюк. А на рассвете запоминать белую дорогу, с которой сворачивают конвоиры, запоминать, как восходит солнце над чужими затылками конвоиров. 1959 * Стихотворение отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В. 
Иванов. Это стихотворение было опубликовано в сборнике стихов Л. В. Кондакова под названием "Поэма о смерти Сталина". В 1967 году Л. Михалев опубликовал ее как часть своей книги "Мордовия", которая представляла собой антологию советской литературы. В последующие годы она была переведена на многие языки (английский, немецкий, испанский, французский, румынский, итальянский и др.). Эта работа также доступна в сборнике Владимира Олтры "Мертвые", который написал очень популярный рассказ об этих временах.
 
 
Шорох акации Летом столицы пустеют. Субботы и отпуска уводят людей из города. По вечерам -- тоска. В любую из них спокойно можно ввести войска. И только набравши номер одной из твоих подруг, не уехавшей до сих пор на юг, насторожишься, услышав хохот и волапюк, и молча положишь трубку: город захвачен; строй переменился: все чаще на светофорах -- "Стой". Приобретая газету, ее начинаешь с той колонки, где "что в театрах" рассыпало свой петит. Ибсен тяжеловесен, А. П. Чехов претит. Лучше пойти пройтись, нагулять аппетит. Солнце всегда садится за телебашней. Там и находится Запад, где выручают дам, стреляют из револьвера и говорят "не дам", если попросишь денег. Там поет "ла-ди-да", трепеща в черных пальцах, серебряная дуда. Бар есть окно, прорубленное туда. Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк. Это одно способно привести вас в восторг. Единственное, что выдает Восток, это -- клинопись мыслей: любая из них -- тупик, да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик, да шелестящее на ухо жаркое "ду-ю-спик". И когда ты потом петляешь, это -- прием котла, новые Канны, где, обдавая запахами нутра, в ванной комнате, в четыре часа утра, из овала над раковиной, в которой бурлит моча, на тебя таращится, сжав рукоять меча, Завоеватель, старающийся выговорить "ча-ча-ча". 1977 
? По большей части, все время, все молчит. Но иногда, внезапно, слышен какой-то звук. На стенах, на лестнице, на двери, везде слышна музыка. Это своего рода дыхание. Когда вы стоите рядом с кроватью, музыка становится очень громкой. Это своего рода голос, голос, доносящийся извне. Точно так же, как в "Кукольном домике", вы можете услышать голоса, говорящие из глубины ночи. Но теперь он доносится с улицы.
 
 
Песенка о Феде Добровольском Желтый ветер манчжурский, говорящий высоко о евреях и русских, закопанных в сопку. О, домов двухэтажных тускловатые крыши! О, земля-то всё та же. Только небо -- поближе. Только минимум света. Только утлые птицы, словно облачко смерти над землей экспедиций. И глядит на Восток, закрываясь от ветра, черно-белый цветок двадцатого века.  * Текст приводится по СИП. -- С. В. 
Прощай, моя милая!
 Ты пришла не как моя любовь,
 ты не моя, ты принадлежишь будущему.
 Но мы встретимся снова,
 Я приду к тебе, я приду к тебе,
 Я буду ждать тебя,
 моя дорогая,
 сладко ждать тебя.
 Легко понять, почему русский поэт был так влюблен в свою жену. Обладая поэтическим темпераментом, который можно описать как "потрясенный прикосновением судьбы", он жил так, как будто это был сон.
 
 
Песни счастливой зимы Песни счастливой зимы на память себе возьми, чтоб вспоминать на ходу звуков их глухоту; местность, куда, как мышь, быстрый свой бег стремишь, как бы там не звалась, в рифмах их улеглась. Так что, вытянув рот, так ты смотришь вперед, как глядит в потолок, глаз пыля, ангелок. А снаружи -- в провал -- снег, белей покрывал тех, что нас занесли, но зимы не спасли. Значит, это весна. То-то крови тесна вена: только что взрежь, море ринется в брешь. Так что -- виден насквозь вход в бессмертие врозь, вызывающий грусть, но вдвойне: наизусть. Песни счастливой зимы на память себе возьми. То, что спрятано в них, не отыщешь в иных. Здесь, от снега чисты, воздух секут кусты, где дрожит средь ветвей радость жизни твоей. январь 1964, Усть-Нарва 
, Ленинградская область, Россия
 Есть новое русское стихотворение, написанное Всеволодом Зориным, получившим Ленинскую премию в 2007 году. Она называется "Русская ночь". Это стихотворение - один из лучших образцов литературного реализма.
 Зорин написал это стихотворение в 1927 году и опубликовал его в периодическом издании "Поэты и художники того времени". Он сказал, что на него оказали влияние Пушкин и Толстой.
 "Ночь - это вещь, которой нет конца. Она тянется от рассвета до темноты.
 
 
x x x Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою. И она скукоживается на глазах, под рукою. Зеленая нитка, следом за голубою, становится серой, коричневой, никакою. Уж и краешек, вроде, виден того батиста. Ни один живописец не напишет конец аллеи. Знать, от стирки платье невесты быстрей садится, да и тело не делается белее. То ли сыр пересох, то ли дыханье сперло. Либо: птица в профиль ворона, а сердцем -- кенар. Но простая лиса, перегрызая горло, не разбирает, где кровь, где тенор. <1980> 
Быть молодым - значит смотреть на мир как на карточную игру. Я живу этим какое-то время, поэтому вообще не смотрю. Мой сын, с другой стороны, каждый день после школы ходит на кухню, он умеет готовить. А потом он появляется здесь, всего на несколько часов, и мы целый час разговариваем. Потом он возвращается домой. Он смотрит на меня, и я пытаюсь рассказать ему о других случаях, когда я был здесь, когда я видел, что все не в порядке, и мне приходилось заставлять себя заходить внутрь.
 
 
Метель в Массачусетсе Виктории Швейцер Снег идет -- идет уж который день. Так метет, хоть черный пиджак надень. Городок замело. Не видать полей. Так бело, что не может быть белей. Или -- может: на то и часы идут. Но минут в них меньше, чем снега тут. По ночам темнота, что всегда была непроглядна, и та, как постель, бела. Набери, дружок, этой вещи в горсть, чтоб прикинуть, сколько от Бога верст -- мол, не зря пейзаж весь январь молил раз дошло насчет даровых белил. Будто вдруг у земли, что и так бедна, под конец оказалась всего одна сторона лица, одна щека. На нее и пошли всех невест шелка. Сильный снег летит с ледяной крупой. Знать, вовсю разгулялся лихой слепой. И чего ни коснется он, то само превращается на глазах в бельмо. Хоть приемник включить, чтоб он песни пел. А не то тишина и сама -- пробел. А письмо писать -- вид бумаги пыл остужает, как дверь, что прикрыть забыл. И раздеться нельзя догола, чтоб лечь. Не рубаха бела, а покатость плеч. Из-за них, поди, и идут полки на тебя в стекле, закатив белки. Эх, метет, метет. Не гляди в окно. Там подарка ждет милосердный, но мускулистый брат, пеленая глушь в полотнище цвета прощенных душ. 1990, South Hadley 
, Масса. Где погода такая же холодная, как и темная. Это хорошее время, чтобы стать невестой. Тогда возьми немного этого мороженого. В конце концов, я помню молодую девушку из Нью-Гэмпшира, которая любила мороженое. Она не могла заснуть из-за мороза и встала, когда мороз прошел. И не выпускал ложку из рук, хотя ложка была скользкой. И ничего не боялся. Ей предстоял долгий путь. Предстоит пройти долгий путь.
 
 
Описание утра А. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как пригородные трамваи возникают из-за деревьев в горизонтальном пейзаже предместия и залива,-- я все это видел, я посейчас все это вижу: их движенье то же, остановки их -- точно те же, ниже воды и пыльной травы повыше, о, как они катятся по заболоченному побережью в маленький сон в маленький свет природы, из короткой перспективы увеличиваясь, возникая, витиеватые автострады с грузовиками, с грузовиками, с грузовиками. Ты плыви, мой трамвай, ты кораблик, кораблик утлый, никогда да не будет с тобою кораблекрушенья. Пассажиры твои -- обобщённые образы утра в современной песенке общественных отношений. Ты плыви. Ты раскачивай фонарики угнетенья в бесконечное утро и короткие жизни, к озаренной патрицианскими светильниками метрополитена реальной улыбке человеческого автоматизма. Увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь коричневая да голубая. Соскочить с трамвая и бежать к заливу, бежать к заливу, в горизонтальном пейзаже падая, утопая. 1960 * Стихотворение отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В. 
Б. Карпа (1937- )
 Суббота, 10 марта 2007 г.
 Я получил билеты сегодня в 7:30 на поезд 11. Это было примерно на два часа раньше, так что мы могли встать раньше толпы. Было несколько человек, которые сказали, что придут, но им уже отказали. Но потом начался день, и для меня было честью, что они пришли. Самое приятное было то, что ни у кого даже не было билета или карточки на шоу "Райский сад". Они появились так, как будто играли в пьесе.
 
 
На смерть друга Имяреку, тебе, -- потому что не станет за труд из-под камня тебя раздобыть, -- от меня, анонима, как по тем же делам: потому что и с камня сотрут, так и в силу того, что я сверху и, камня помимо, чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса -- на эзоповой фене в отечестве белых головок, где наощупь и слух наколол ты свои полюса в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок; имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой, похитителю книг, сочинителю лучшей из од на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой, слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей, белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы, одинокому сердцу и телу бессчетных постелей -- да лежится тебе, как в большом оренбургском платке, в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма, понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке, и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима. Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто. Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо, вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто, чьи застежки одни и спасали тебя от распада. Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон, тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно. Посылаю тебе безымянный прощальный поклон с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно. 1973 
Владимир Короленко (р. 1937)
 Я родился в Одессе в 1938 году. Моя мать была школьной учительницей. Я начал писать рассказы, когда мне было двенадцать. У меня не было никакого формального образования, но я читал и писал для собственного развлечения. Я начал писать рассказы после Второй мировой войны. Я увидел свои первые рассказы в журналах. Но я так и не придумал, как выразить свои идеи. Поэтому я решил попытать счастья в газетах. Я подумал, что если бы я был настоящим автором, то публиковал бы свои собственные рассказы.
 
 
В замерзшем песке Трехцветных птичек голоса, -- хотя с нагих ветвей глядит зима во все глаза, хотя земля светлей холмов небесных, в чьих кустах совсем ни звука нет, -- слышны отчетливей, чем страх ревизии примет. На волнах пляшет акробат, сбивая мель с пути. Все трубы зимние трубят, но флейты не найти. И гребень падает, бежит; сраженный красотой, кустарник сучьями шуршит, а нужен козодой. Вот так и слышишь пенье птиц, когда трещит мороз, не видя их упрямых лиц. Кого, кого? (Вопрос.) Не видя глаз, в которых власть любви должна прочесть не жажду, нет, но страсть, но страсть остаться мерзнуть здесь. декабрь 1963 
Воскресенье, 24 декабря 2006 г.
 Старая поговорка "Плохой рекламы не бывает" получила новое значение на недавнем открытии всемирно известной выставки в Неймегене в Нидерландах. Выставка проходила в историческом здании, в котором на протяжении последних 130 лет размещались гостиница, художественная школа и художественная галерея.
 
 
Августовские любовники Августовские любовники, августовские любовники проходят с цветами, невидимые зовы парадных их влекут, августовские любовники в красных рубашках с полуоткрытыми ртами мелькают на перекрестках, исчезают в переулках, по площади бегут. Августовские любовники в вечернем воздухе чертят красно-белые линии рубашек, своих цветов, распахнутые окна между черными парадными светят, и они всё идут, всё бегут на какой-то зов. Вот и вечер жизни, вот и вечер идет сквозь город, вот он красит деревья, зажигает лампу, лакирует авто, в узеньких переулках торопливо звонят соборы, возвращайся назад, выходи на балкон, накинь пальто. Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами, голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш, вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами, никогда ни с кем, это ты себе говоришь. Вот цветы и цветы, и квартиры с новой любовью, с юной плотью входящей, всходящей на новый круг, отдавая себя с новым криком и с новой кровью, отдавая себя, выпуская цветы из рук. Новый вечер шумит, что никто не вернется, над новой жизнью,1 что никто не пройдет под балконом твоим к тебе, и не станет к тебе, и не станет, не станет ближе чем к самим себе, чем к своим цветам, чем к самим себе. 1961 1 Слово "что" пропущено в СИБ. -- С. В. 
Суббота, 31 марта 2010 г.
 В этом случае слово "the" используется как существительное, модифицирующее "that", которое является существительным, модифицированным прилагательным.
 
 
x x x Осенний вечер в скромном городке, гордящимся присутствием на карте (топограф был, наверное, в азарте иль с дочкою судьи накоротке). Уставшее от собственных причуд Пространство как бы скидывает бремя величья, ограничиваясь тут чертами Главной улицы; а Время взирает с неким холодком в кости на циферблат колониальной лавки, в чьих недрах все, что смог произвести наш мир: от телескопа до булавки. Здесь есть кино, салуны, за углом одно кафе с опущенною шторой, кирпичный банк с распластанным орлом и церковь, о наличии которой и ею расставляемых сетей, когда б не рядом с почтой, позабыли. И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили. Здесь буйствуют кузнечики в тиши. В шесть вечера, как вследствие атомной войны, уже не встретишь ни души. Луна вплывает, вписываясь в темный квадрат окна, что твой Экклезиаст. Лишь изредка несущийся куда-то шикарный "бьюик" фарами обдаст фигуру Неизвестного Солдата. Здесь снится вам не женщина в трико, а собственный ваш адрес на конверте. Здесь утром, видя скисшим молоко, молочник узнает о вашей смерти. Здесь можно жить, забыв про календарь, глотать свой бром, не выходить наружу, и в зеркало глядеться, как фонарь глядится в высыхающую лужу. 1972 
наступил и последний год лета, и второй год лета.
 "Его там нет".
 "Может быть, это он
 ". "Я же говорил тебе, ты должен был спросить меня".
 "Ты прав".
 "Разве ты не хочешь найти его?"
 "Как я могу?
 
 
x x x Те, кто не умирают, -- живут до шестидесяти, до семидесяти, педствуют, строчат мемуары, путаются в ногах. Я вглядываюсь в их черты пристально, как Миклуха Маклай в татуировку приближающихся дикарей. <1987> 
Когда он был маленьким, его отец и мать приехали в нашу деревню из Ючжоу, и мы приютили их. У них двое мальчиков, шести или семи лет. Отец высокий, очень высокий, с широкими плечами. Он довольно силен и красив. У него темные волосы, зачесанные назад, а лицо широкое и веселое. Он хорошо одет и говорит высоким тоном. Моя жена худая, но с хорошей фигурой, носит белые брюки и синюю куртку.
 
 
x x x В канаве гусь, как стереотруба, и жаворонок в тучах, как орел, над барвинком в лесу, как ореол, раздвоенная заячья губа. Цветами яркими балкон заставь и поливать их молоком заставь сестренку или брата. Как хорошо нам жить вдвоем, мне -- растворяться в голосе твоем, тебе -- в моей ладони растворяться, дверями друг от друга притворяться, чревовещать, скучать, молчать при воре, по воскресеньям церковь навещать, священника встречать в притворе. 1965 
: стихотворение Роберта Фроста. Стихи, которые приходят из глубины нашего существа, по-видимому, не связаны с каким-либо историческим периодом. Но когда они записываются, они всегда заканчиваются тем, что касаются настоящего. Великий поэт Роберт Фрост сказал: "Когда я пишу стихи, я чувствую себя более живым, чем когда бодрствую". Он также говорит: "Дело писателя - знать, что он пишет". Так почему же сегодня мы можем так легко потеряться в окружающем нас мире? Для тех, кто читал, это стихотворение окажет на них глубокое влияние.
 
 
x x x Теперь, зная многое о моей жизни -- о городах, о тюрьмах, о комнатах, где я сходил с ума, но не сошел, о морях, в которых я захлебывался, и о тех, кого я так-таки не удержал в объятьях, -- теперь ты мог бы сказать, вздохнув: "Судьба к нему оказалась щедрой", и присутствующие за столом кивнут задумчиво в знак согласья. Как знать, возможно, ты прав. Прибавь к своим прочим достоинствам также и дальнозоркость. В те годы, когда мы играли в чха на панели возле кинотеатра, кто мог подумать о расстояньи больше зябнущей пятерни, растопыренной между орлом и решкой? Никто. Беспечный прощальный взмах руки в конце улицы обернулся первой черточкой радиуса: воздух в чужих краях чаще чем что-либо напоминает ватман, и дождь заштриховывает следы, не тронутые голубой резинкой. Как знать, может, как раз сейчас, когда я пишу эти строки, сидя в кирпичном маленьком городке в центре Америки, ты бредешь вдоль горчичного здания, в чьих отсыревших стенах томится еще одно поколенье, пялясь в серобуромалиновое пятно нелегального полушарья. Короче -- худшего не произошло. Худшее происходит только в романах, и с теми, кто лучше нас настолько, что их теряешь тотчас из виду, и отзвуки их трагедий смешиваются с пеньем веретена, как гуденье далекого аэроплана с жужжаньем буксующей в лепестках пчелы. Мы уже не увидимся -- потому что физически сильно переменились. Встреться мы, встретились бы не мы, но то, что сделали с нашим мясом годы, щадящие только кость, и собаке с кормилицей не узнать по запаху или рубцу пришельца. Щедрость, ты говоришь? О да, щедрость волны океана к щепке. Что ж, кто не жалуется на судьбу, тот ее не достоин. Но если время узнаёт об итоге своих трудов по расплывчатости воспоминаний то -- думаю -- и твое лицо вполне способно собой украсить бронзовый памятник или -- на дне кармана -- еще не потраченную копейку. 1984 
Есть такая поговорка: "Как долго могут длиться хорошие времена?" Но люди действительно меняются. Когда они возвращаются из поездки, все, что они чувствуют, - это грусть, и они забывают все хорошее, что видели и слышали. Они снова находят это место, но память о пережитом исчезает, и они возвращаются в ту же старую обстановку. Затем они начинают все сначала, всегда в новых местах, с другими людьми, без прежних радостей, без прежних печалей. Но на этот раз, как бы они ни старались, им никогда не удастся найти никакого счастья.
 
 
Воспоминания Белое небо крутится надо мною. Земля серая тарахтит у меня под ногами. Слева деревья. Справа озеро очередное с каменными берегами, с деревянными берегами. Я вытаскиваю, выдергиваю ноги из болота, и солнышко освещает меня маленькими лучами.1 Полевой сезон пятьдесят восьмого года. Я к Белому морю медленно пробираюсь. Реки текут на север. Ребята бредут -- по пояс -- по рекам. Белая ночь над нами легонько брезжит. Я ищу. Я делаю из себя человека. И вот мы находим, выходим на побережье. Голубоватый ветер до нас уже долетает. Земля переходит в воду с коротким плеском. Я поднимаю руки и голову поднимаю, и море ко мне приходит цветом своим белесым. Кого мы помним, кого мы сейчас забываем, чего мы сто'им, чего мы еще не сто'им; вот мы стоим у моря, и облака проплывают, и наши следы затягиваются водою.  1 В СИП более ранний вариант: после этой строки вставка следующих 8 строк: -- С. В. Полевой сезон пятьдесят восьмого года! Узнаешь: это -- твое начало. Еще живой Добровольский, улыбаясь, идет по городу. В дактилической рифме еще я не разбираюсь. 
Что это значит?
 1. А. Первый год новой жизни.
 2. Ответ: Это когда мы снимаем обувь.
 3. Ответ: Моя мать была похожа на дикую птицу.
 4. А. У меня есть друг из-за границы.
 5. A. Я хочу включить какую-нибудь музыку.
 6. A. Как я могу это объяснить?
 7. О. Океан приближается.
 8. А. Я надеюсь, что волны не коснутся меня.
 9. A.
 
 
x x x Отскакивает мгла от окон школы, звонят из-за угла колокола Николы. И дом мой маскарадный (двуличья признак!) под козырек парадной берет мой призрак. июнь -- август 1964 
Это месяц, в течение которого человек видит все то, что видел и о чем мечтал зимой. Вам даже не разрешается смотреть на свою мать: она всегда присутствует только в зеркале. В июле вы можете почувствовать первый свет на холмах Загреба, в августе солнце садится, и первые лучи рассвета появляются на море.
 Сейчас я вступаю в третий квартал года. В декабре мне нужно уладить кое-какие дела в Париже, а в январе я вернусь в Мюнхен.
 
 
Витезслав Незвал На Карловом мосту ты улыбнешься, переезжая к жизни еженощно вагончиками пражского трамвая, добра не зная, зла не забывая. На Карловом мосту ты снова сходишь и говоришь себе, что снова хочешь пойти туда, где город вечерами тебе в затылок светит фонарями. На Карловом мосту ты снова сходишь, прохожим в лица пристально посмотришь, который час кому-нибудь ответишь, но больше на мосту себя не встретишь. На Карловом мосту себя запомни: тебя уносят утренние кони. Скажи себе, что надо возвратиться, скажи, что уезжаешь за границу. Когда опять на родину вернешься, плывет по Влтаве желтый пароходик. На Карловом мосту ты улыбнешься и крикнешь мне: печаль твоя проходит. Я говорю, а ты меня не слышишь. Не крикнешь, нет, и слова не напишешь, ты мертвых глаз теперь не поднимаешь и мой, живой, язык не понимаешь. На Карловом мосту -- другие лица. Смотри, как жизнь, что без тебя продлится, бормочет вновь, спешит за часом час... Как смерть, что продолжается без нас. 29 июня 1961, Якутия 
. Ко мне из этой деревни приехала девушка, она была студенткой третьего курса. Я думаю, ее зовут Мария. Я знаю ее, потому что она стала частью моей семьи. Она воспитывается здесь с позавчерашнего дня. Я взял ее с собой в Загреб. Мы с женой отправились на поиски поезда. Я уже нашел один. Он называется "поезд будущего". Мне будет очень интересно поехать туда. Мы уезжали сегодня на рассвете. Мы отправляемся завтра в полночь.
 
 
Presepio Младенец, Мария, Иосиф, цари, скотина, верблюды, их поводыри, в овчине до пят пастухи-исполины -- все стало набором игрушек из глины. В усыпанном блестками ватном снегу пылает костер. И потрогать фольгу звезды пальцем хочется; собственно, всеми пятью -- как младенцу тогда в Вифлееме. Тогда в Вифлееме все было крупней. Но глине приятно с фольгою над ней и ватой, разбросанной тут как попало, играть роль того, что из виду пропало. Теперь ты огромней, чем все они. Ты теперь с недоступной для них высоты -- полночным прохожим в окошко конурки -- из космоса смотришь на эти фигурки. Там жизнь продолжается, так как века одних уменьшают в объеме, пока другие растут -- как случилось с тобою. Там бьются фигурки со снежной крупою, и самая меньшая пробует грудь. И тянет зажмуриться, либо -- шагнуть в другую галактику, в гулкой пустыне которой светил -- как песку в Палестине. декабрь 1991 * Presepio: ясли (итал.). (прим. в СИБ) 
* Детей только что отправили в школу-интернат. (перевод с английского). * Каждый день домой начинает приходить новый ребенок. * У них была большая вечеринка, но теперь им грустно, потому что они не виделись несколько недель. * Скоро их позовут в детскую. * На Рождество классная комната украшается мишурой. * Все устали, и они впадают в депрессию. * Группа из трех человек сидит за столом и говорит о том, что они чувствуют. * Они находятся в комнате, полной игрушек. * Стол полон конфет.
 
 
x x x Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос. Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег. И это не комната, где мы сидим, но полюс; плюс наши следы ведут от него, а не к. Когда-то я знал на память все краски спектра. Теперь различаю лишь белый, врача смутив. Но даже ежели песенка вправду спета, от нее остается еще мотив. Я рад бы лечь рядом с тобою, но это -- роскошь. Если я лягу, то -- с дерном заподлицо. И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножках и сварит всмятку себе яйцо. Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь. Это всегда помогало, как тальк прыщу. Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь. Ты носишь светлые платья. И я грущу. <1993> 
Вот это круто! Мне нравится новый образ. Обожаю эти волосы! Новый цвет делает тебя похожей на ту леди в том видео! Приятно видеть тебя снова! И эти туфли! Я никогда не думал о твоих ботинках, но теперь вспомнил!
 Нравится, как ты выглядишь... но я думаю, что твои ботинки немного скучноваты. Я думаю, они выглядели бы так круто, если бы ты их немного приукрасила. Или, может быть, просто отрезать их у лодыжки. Или сделайте их немного более заостренными. И надень туфли на каблуках.
 
 
Сонет Переживи всех. Переживи вновь, словно они -- снег, пляшущий снег снов. Переживи углы. Переживи углом. Перевяжи узлы между добром и злом. Но переживи миг. И переживи век. Переживи крик. Переживи смех. Переживи стих. Переживи всех.  * Текст приводится по СИП. -- С. В. 
D.
 
 
x x x Ночь, одержимая белизной кожи. От ветреной резеды, ставень царапающей, до резной, мелко вздрагивающей звезды, ночь, всеми фибрами трепеща как насекомое, льнет, черна, к лампе, чья выпуклость горяча, хотя абсолютно отключена. Спи. Во все двадцать пять свечей, добыча сонной белиберды, сумевшая не растерять лучей, преломившихся о твои черты, ты тускло светишься изнутри, покуда, губами припав к плечу, я, точно книгу читая при тебе, сезам по складам шепчу. <1987> 
(начало работы было опубликовано в 1986 году)
 КТО-ТО СИДИТ НА ЛЕВОЙ-ЛЕВОЙ-ЛЕВОЙ-ЛЕВОЙ стороне кровати: "Что ты собираешься делать?"
 Я оглядываюсь и вижу, что дверь открыта; но на этот раз свет падает на стол, где лежат блокнот, ручка, несколько бумажных цветов.
 ДЕВУШКА В БЕЛОЙ ОДЕЖДЕ стоит лицом ко мне, ее лицо в тени. Она ничего не говорит, и я не могу сказать, боится она или ей любопытно.
 
 
Песня Пришел сон из семи сёл. Пришла лень из семи деревень. Собирались лечь, да простыла печь. Окна смотрят на север. Сторожит у ручья скирда ничья, и большак развезло, хоть бери весло. Уронил подсолнух башку на стебель. То ли дождь идет, то ли дева ждет. Запрягай коней да поедем к ней. Невеликий труд бросить камень в пруд. Подопьем, на шелку постелим. Отчего молчишь и как сыч глядишь? Иль зубчат забор, как еловый бор, за которым стоит терем? Запрягай коня да вези меня. Там не терем стоит, а сосновый скит. И цветет вокруг монастырский луг. Ни амбаров, ни изб, ни гумен. Не раздумал пока, запрягай гнедка. Всем хорош монастырь, да с лица -- пустырь и отец игумен, как есть, безумен. 1964 
это был хороший год для него. То, что он делает в своем офисе, сильно отличается от того, что он делает здесь. В его мастерской работает много людей. Ему нравится думать, что он маленький человечек. На днях он сказал: "Я знаю, что сегодня жарко на солнце, но почему ты боишься этого ветра?" У него лицо как яблоко. А еще у него глаза белки. Он немного мечтатель. Он мечтает о своем собственном сыне. В своих снах он - белка.
 
 
x x x 1 Под вечер он видит, застывши в дверях: два всадника скачут в окрестных полях, как будто по кругу, сквозь рощу и гать, и долго не могут друг друга догнать. То бросив поводья, поникнув, устав, то снова в седле возбужденно привстав, и быстро по светлому склону холма, то в рощу опять, где сгущается тьма. Два всадника скачут в вечерней грязи, не только от дома, от сердца вблизи, друг друга они окликают, зовут, небесные рати за рощу плывут. И так никогда им на свете вдвоем сквозь рощу и гать, сквозь пустой водоем, не ехать ввиду станционных постов, как будто меж ними не сотня кустов! Вечерние призраки! -- где их следы, не видеть двойного им всплеска воды, их вновь возвращает к себе тишина, он знает из окриков их имена. По сельской дороге в холодной пыли, под черными соснами, в комьях земли, два всадника скачут над бледной рекой, два всадника скачут: тоска и покой. 2 Пустая дорога под соснами спит, смолкает за стеклами топот копыт, я знаю обоих, я знаю давно: так сердце звучит, как им мчаться дано. Так сердце стучит: за ударом удар, с полей наплывает холодный угар, и волны сверкают в прибрежных кустах, и громко играет любимый состав. Растаял их топот, а сердце стучит! Нисходит на шепот, но все ж не молчит, и, значит, они продолжают скакать! Способны умолкнуть, не могут -- смолкать. Два всадника мчатся в полночную мглу, один за другим, пригибаясь к седлу, по рощам и рекам, по черным лесам, туда, где удастся им взмыть к небесам. 3 Июльскою ночью в поселке темно. Летит мошкара в золотое окно. Горячий приемник звенит на полу, и смелый Гиллеспи подходит к столу. От черной печали до твердой судьбы, от шума в начале до ясной трубы, от лирики друга до счастья врага на свете прекрасном всего два шага. Я жизни своей не люблю, не боюсь, я с веком своим ни за что не борюсь. Пускай что угодно вокруг говорят, меня беспокоят, его веселят. У каждой околицы этой страны, на каждой ступеньке, у каждой стены, в недальное время, брюнет иль блондин, появится дух мой, в двух лицах един. И просто за смертью, на первых порах, хотя бы вот так, как развеянный прах, потомков застав над бумагой с утра, хоть пылью коснусь дорогого пера. 4 Два всадника скачут в пространстве ночном, кустарник распался в тумане речном, то дальше, то ближе, за юной тоской несется во мраке прекрасный покой. Два всадника скачут, их тени парят. Над сельской дорогой все звезды горят. Копыта стучат по заснувшей земле. Мужчина и женщина едут во мгле. 7 -- 9 июня 1962 
, вечером перед последней войной во Вьетнаме, улицы были полны солдат, детей, женщин, мужчин, матерей, детей, а солдатские ботинки были изношены до блеска, как железо.
 
 
x x x Вполголоса -- конечно, не во весь -- прощаюсь навсегда с твоим порогом. Не шелохнется град, не встрепенется весь от голоса приглушенного. С Богом! По лестнице, на улицу, во тьму... Перед тобой -- окраины в дыму, простор болот, вечерняя прохлада. Я не преграда взору твоему, словам твоим печальным -- не преграда. И что оно -- отсюда не видать. Пучки травы... и лиственниц убранство... Тебе не в радость, мне не в благодать безлюдное, доступное пространство. 1966(?) 
Неудивительно, что "Эрос" появился в этой коллекции. Я уже некоторое время планировал это. Я знал, что мне есть что добавить в свой список любимых. Я также знал, что хочу представить это так, чтобы вызвать определенное чувство "повторения" (слово, от которого у меня всегда мурашки по коже). Я не искал "навязчиво красивую". Я знаю, как сделать так, чтобы произведение искусства выглядело как серия снимков. Меня не интересует "пугающая красота".
 
 
Томасу Транстрёмеру Вот я и снова под этим бесцветным небом, заваленным перистым, рыхлым, единым хлебом души. Немного накрапывает. Мышь-полевка приветствует меня свистом. Прошло полвека. Барвинок и валун, заросший густой щетиной мха, не сдвинулись с места. И пахнет тиной блеклый, в простую полоску, отрез Гомеров, которому некуда деться из-за своих размеров. Первым это заметили, скорее всего, деревья, чья неподвижность тоже следствие недоверья к птицам с их мельтешеньем и отражает строгость взгляда на многорукость -- если не одноногость. В здешнем бесстрастном, ровном, потустороннем свете разница между рыбой, идущей в сети, и мокнущей под дождем статуей алконавта заметна только привыкшим к идее деленья на два. И более двоеточье, чем частное от деленья голоса на бессрочье, исчадье оледененья, я припадаю к родной, ржавой, гранитной массе серой каплей зрачка, вернувшейся восвояси. <1993> 
Страдающий
 Сломанный
 Что?
 На лице Тристана, когда он понял, что забыл слова своей песни, была улыбка, темная, как зимнее небо. Его лицо было словно в огне. Он сделал глубокий вдох, затем медленно выдохнул. Он открыл глаза. Все еще была ночь. Может быть, несколько часов до восхода солнца. Он улыбнулся. Он знал, каково это - быть голодным.
 Он не знал почему, но он скучал по этому месту.
 
 
Элегия на смерть Ц. В. В пространстве, не дыша, несется без дорог еще одна душа в невидимый чертог. А в сумраке, внизу, измученный сосуд в кладбищенском лесу две лошади везут. Отсюда не воззвать, отсюда не взглянуть. Расставшихся в кровать больницы не вернуть. Простились без тоски, друг другу не грозя, при жизни не враги, по смерти не друзья. Сомненья не унять. Шевелится в груди стремленье уравнять столь разные пути. Пускай не объяснить и толком не связать, пускай не возопить, но шепотом сказать, что стынущий старик, плывущий в темноте, пронзительней, чем крик "Осанна" в высоте. Поскольку мертвецы не ангелам сродни, а наши близнецы. Поскольку в наши дни доступнее для нас, из вариантов двух, страдание на глаз бессмертия на слух. 1967 * Возможна опечатка в СИБ: "П. В." вместо "Ц. В."? Стих. отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В. 
(Сиб. В.) 1971 * Это перевод стихотворения "Элегия" Роберта Грейвса. 1973 * Возможно, что это то же самое, что "Элегия на греческой урне" Овидия, который также писал стихи на греческом языке. 1979 * Возможно, что "Элегия на греческой урне". Неизвестная могила" - аналогичное произведение. 1981 * В СИБ есть краткая заметка, указывающая на сходство между стихами Эзры Паунда и Томаса Харди.
 
 
x x x Моя свеча, бросая тусклый свет, в твой новый мир осветит бездорожье. А тень моя, перекрывая след, там, за спиной, уходит в царство Божье. И где б ни лег твой путь: в лесах, меж туч -- везде живой огонь тебя окликнет. Чем дальше ты уйдешь -- тем дальше луч, тем дальше луч и тень твоя проникнет! Пусть далека, пусть даже не видна, пусть изменив -- назло стихам-приметам, -- но будешь ты всегда озарена пусть слабым, но неповторимым светом. Пусть гаснет пламя! Пусть смертельный сон огонь предпочитает запустенью. Но новый мир твой будет потрясен лицом во тьме и лучезарной тенью. до 1 мая 1965 
, когда я был маленьким мальчиком...
 Суббота, 7 октября 2010 г.
 Я хотела сделать особую картинку с нашей рождественской елки, которая была сделана для дочери моей подруги. Это белая сосна, украшенная сосновыми шишками. Я хотела добавить к нему красный бант из-за цвета наших деревьев. Это моя любимая часть Рождества. В этом году я сделал так много подобных вещей. Жаль, что я не могу вспомнить их всех.
 Для изображения выше я использовала фиолетовый цвет и розовый бант.
 
 
x x x Сумерки. Снег. Тишина. Весьма тихо. Аполлон вернулся на Демос. Сумерки, снег, наконец, сама тишина -- избавит меня, надеюсь, от необходимости -- прости за дерзость -- объяснять самый факт письма. Праздники кончились -- я не дам соврать своим рифмам. Остатки влаги замерзают. Небо белей бумаги розовеет на западе, словно там складывают смятые флаги, разбирают лозунги по складам. Эти строчки, в твои персты попав (когда все в них уразумеешь ты), побелеют, поскольку ты на слово и на глаз не веришь. И ты настолько порозовеешь, насколько побелеют листы. В общем, в словах моих новизны хватит, чтоб не скучать сороке. Пестроту июля, зелень весны осень превращает в черные строки, и зима читает ее упреки и зачитывает до белизны. Вот и метель, как в лесу игла, гудит. От Бога и до порога бело. Ни запятой, ни слога. И это значит: ты все прочла. Стряхивать хлопья опасно, строго говоря, с твоего чела. Нету -- письма. Только крик сорок, не понимающих дела почты. Но белизна вообще залог того, что под ней хоронится то, что превратится впоследствии в почки, в точки, в буйство зелени, в буквы строк. Пусть не бессмертие -- перегной вберет меня. Разница только в поле сих существительных. В нем тем боле нет преимущества передо мной. Радуюсь, встретив сороку в поле, как завидевший берег Ной. Так утешает язык певца, превосходя самоё природу, свои окончания без конца по падежу, по числу, по роду меняя, Бог знает кому в угоду, глядя в воду глазами пловца. 1966 
музыка.
 И мы все еще здесь. Где ты?
 Сейчас я оставлю тебя, чтобы ты мог петь. И я попрощаюсь с тобой. На данный момент я должен поговорить о вас. Ваше имя, я думаю, будет произноситься так же, как и ваше. И ваш голос, хотя он и звучит странно для ушей незнакомого человека, тоже будет странным. Возможно, немного грубоват, но никогда не бывает недобрым. Я уже слышал это раньше.
 
 
В альбом Натальи Скавронской Осень. Оголенность тополей раздвигает коридор аллей в нашем не-именьи. Ставни бьются друг о друга. Туч невпроворот, солнце забуксует. У ворот лужа, как расколотое блюдце. Спинка стула, платьица без плеч. Ни тебя в них больше не облечь, ни сестер, раздавшихся за лето. Пальцы со следами до-ре-ми. В бельэтаже хлопают дверьми, будто бы палят из пистолета. И моя над бронзовым узлом пятерня, как посуху -- веслом. "Запираем" -- кличут -- "Запираем!" Не рыдай, что будущего нет. Это -- тоже в перечне примет места, именуемого Раем. Запрягай же, жизнь моя сестра, в бричку яблонь серую. Пора! По проселкам, перелескам, гатям, за семь верст некрашеных и вод, к станции, туда, где небосвод заколочен досками, покатим. Ну, пошел же! Шляпу придержи да под хвост не опускай вожжи. Эх, целуйся, сталкивайся лбами! То не в церковь белую к венцу -- прямо к света нашего концу, точно в рощу вместе за грибами. октябрь 1969, Коктебель 
, Украина. Голубая луна, которая освещает небо. Мы идем по узким улочкам, таким тихим, таким темным, и шумят только те, кто видит нас издалека. Я говорю сама с собой: я уже не та девушка, что раньше. И что со мной такое? Я помню ту ночь, когда я увидел свет позади нее, и то, как я сказал ей: "Я люблю тебя" - я никогда не видел, чтобы ее глаза сияли ярче. Я стоял рядом с ней перед витриной магазина.
 
 
x x x Смотритель лесов, болот, новый инспектор туч (без права смотреть вперед) инспектирует луч солнца в вечерний час, не закрывая глаз. Тает последний сноп выше крыш набекрень. Стрелочник сонных троп, бакенщик деревень стоит на пыльной реке с коромыслом в руке. август 1964 
Суббота, 13 июля 2013 г.
 Со времени моего последнего блога я прочитал три книги Юзефа Рутовича. В этом году я начал с шестого, и до сих пор это было намного приятнее, чем первые два. Я действительно рад, что воспользовался возможностью прочитать эти книги, а не просто читать о них.
 Эта книга называется "Краковский замок". Она была написана, когда Рутовичу было 28 лет. В то время я мало что знал о Кракове.
 
 
x x x Е. Р. Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке отражения город. Позвякивают куранты. Комната с абажуром. Ангелы вдалеке галдят, точно высыпавшие из кухни официанты. Я пишу тебе это с другой стороны земли в день рожденья Христа. Снежное толковище за окном разражается искренним "ай-люли": белизна размножается. Скоро Ему две тыщи лет. Осталось четырнадцать. Нынче уже среда, завтра -- четверг. Данную годовщину нам, боюсь, отмечать не добавляя льда, избавляя следующую морщину от еённой щеки; в просторечии -- вместе с Ним. Вот тогда мы и свидимся. Как звезда -- селянина, через стенку пройдя, слух бередит одним пальцем разбуженное пианино. Будто кто-то там учится азбуке по складам. Или нет -- астрономии, вглядываясь в начертанья личных имен там, где нас нету: там, где сумма зависит от вычитанья. декабрь 1985 
Дует ветер, и на улице холодно. Я понятия не имею, что случилось с моим разумом, который превратился в своего рода черную дыру. Я хотел бы сказать, что со мной все в порядке, но я чувствую себя скелетом. Эти слова написаны кровью. В ногах кровати стоит большой синий букет, который я купила себе на свой десятый день рождения. Я помню, как мне было страшно произносить слово "подарок", потому что это означало, что я что-то отдал. Я чувствовал себя вором. Вор, который крадет что-то ценное.
 
 
x x x Они вдвоем глядят в соседний сад, и мысленно в той комнате огромной уже давно. Но тени их назад бегут вдвоем по грядке помидорной. Стоит безмолвно деревянный дом, но всё в морщинах: стены, дверь, стропила как будто повествуют здесь о том, что сходство между ними наступило. И в то же время дымную свечу труба пускает в направленьи взгляда, вложив сюда всю зависть к кирпичу, которая плывет через ограду. Они ж не шелохнутся. Но из глаз струится ровный свет в чужие розы. И как прекрасно, что они сейчас еще не там, совсем не там, где грезы, что вот они и могут выбирать, пустой участок предпочесть раките, и там свою дилемму повторять, как миф о Филемоне и Бавкиде. 1962 
. Самая сложная работа Сиро Оно.
 Я сижу под фонарем, смотрю на деревья, чувствую, как ветер ласкает мое лицо, а волны плещутся о берег. Здесь, внизу, тепло, дует легкий ветерок, и я рад прохладе. Волны кажутся белыми на фоне темно-синего неба. Свет танцует вокруг меня, тень лица движется по воде, и ветер развевает его волосы. Я действительно не хочу сейчас возвращаться в постель.
 
 
Каппадокия Сто сорок тысяч воинов Понтийского Митридата -- лучники, конница, копья, шлемы, мечи, щиты -- вступают в чужую страну по имени Каппадокия. Армия растянулась. Всадники мрачновато поглядывают по сторонам. Стыдясь своей нищеты, пространство с каждым их шагом чувствует, как далекое превращается в близкое. Особенно -- горы, чьи вершины, устав в равной степени от багрянца зари, лиловости сумерек, облачной толчеи, приобретают -- от зоркости чужестранца -- в резкости, если не в четкости. Армия издалека выглядит как извивающаяся река, чей исток норовит не отставать от устья, которое тоже все время оглядывается на исток. И местность, по мере движения армии на восток, отражаясь как в русле, из бурого захолустья преображается временно в гордый бесстрастный задник истории. Шарканье многих ног, ругань, звяканье сбруи, поножей о клинок, гомон, заросли копий. Внезапно дозорный всадник замирает как вкопанный: действительность или блажь? Вдали, поперек плато, заменив пейзаж, стоят легионы Суллы. Сулла, забыв про Мария, привел сюда легионы, чтоб объяснить, кому принадлежит -- вопреки клейму зимней луны -- Каппадокия. Остановившись, армия выстраивается для сраженья. Каменное плато в последний раз выглядит местом, где никогда никто не умирал. Дым костра, взрывы смеха; пенье: "Лиса в капкане". Царь Митридат, лежа на плоском камне, видит во сне неизбежное: голое тело, грудь, лядвие, смуглые бедра, колечки ворса. То же самое видит все остальное войско плюс легионы Суллы. Что есть отнюдь не отсутствие выбора, но эффект полнолунья. В Азии пространство, как правило, прячется от себя и от упреков в однообразии в завоевателя, в головы, серебря то доспехи, то бороду. Залитое луной, войско уже не река, гордящаяся длиной, но обширное озеро, чья глубина есть именно то, что нужно пространству, живущему взаперти, ибо пропорциональна пройденному пути. Вот отчего то парфяне, то, реже, римляне, то и те и другие забредают порой сюда, в Каппадокию. Армии суть вода, без которой ни это плато, ни, допустим, горы не знали бы, как они выглядят в профиль; тем паче, в три четверти. Два спящих озера с плавающим внутри телом блестят в темноте как победа флоры над фауной, чтоб наутро слиться в ложбине в общее зеркало, где уместится вся Каппадокия -- небо, земля, овца, юркие ящерицы -- но где лица пропадают из виду. Только, поди, орлу, парящему в темноте, привыкшей к его крылу, ведомо будущее. Глядя вниз с равнодушьем птицы -- поскольку птица, в отличие от царя, от человека вообще, повторима -- орел, паря в настоящем, невольно парит в грядущем и, естественно, в прошлом, в истории: в допоздна затянувшемся действии. Ибо она, конечно, суть трение временного о нечто постоянное. Спички о серу, сна о действительность, войска о местность. В Азии быстро светает. Что-то щебечет. Дрожь пробегает по телу, когда встаешь, заражая зябкостью долговязые, упрямо жмущиеся к земле тени. В молочной рассветной мгле слышатся ржание, кашель, обрывки фраз. И увиденное полумиллионом глаз солнце приводит в движенье копья, мослы, квадриги, всадников, лучников, ратников. И войска идут друг на друга, как за строкой строка захлопывающейся посередине книги либо -- точней! -- как два зеркала, как два щита, как два лица, два слагаемых, вместо суммы порождающих разность и вычитанье Суллы из Каппадокии. Чья трава, себя не видавшая отродясь, больше всех выигрывает от звона, лязга, грохота, воплей и проч., глядясь в осколки разбитого вдребезги легиона и упавших понтийцев. Размахивая мечом, царь Митридат, не думая ни о чем, едет верхом среди хаоса, копий, гама. Битва выглядит издали как слитное "О-го-го", верней, как от зрелища своего двойника взбесившаяся амальгама. И с каждым падающим в строю местность, подобно тупящемуся острию, теряет свою отчетливость, резкость. И на востоке и на юге опять воцаряются расплывчатость, силуэт, это уносят с собою павшие на тот свет черты завоеванной Каппадокии. 1992 * Датировано по переводу в SF. -- С. В. 
Рассказы о путешествиях и исследованиях, любви и войне, приключениях на суше и на море. Я заядлый путешественник, особенно по странам Ближнего Востока, таким как Ливан, Турция, Иран, Грузия, Армения, Азербайджан и Сирия. Мои истории рассказывают о местах, где я побывал, и о людях, которых я встретил.
 Среда, 19 октября 2012 г.
 В нашем последнем посте мы говорили о том, как подготовиться к одной из самых захватывающих частей вашего путешествия: самому путешествию. В этом посте мы собираемся обсудить подготовку к самому приключению.
 
 
Сад О, как ты пуст и нем! В осенней полумгле сколь призрачно царит прозрачность сада, Где листья приближаются к земле великим тяготением распада. О, как ты нем! Ужель твоя судьба в моей судьбе угадывает вызов, и гул плодов, покинувших тебя, как гул колоколов, тебе не близок? Великий сад! Даруй моим словам стволов круженье, истины круженье, где я бреду к изогнутым ветвям в паденье листьев, в сумрак вожделенья. О, как дожить до будущей весны твоим стволам, душе моей печальной, когда плоды твои унесены, и только пустота твоя реальна. Нет, уезжать! Пускай когда-нибудь меня влекут громадные вагоны. Мой дольний путь и твой высокий путь -- теперь они тождественно огромны. Прощай, мой сад! Надолго ль?.. Навсегда. Храни в себе молчание рассвета, великий сад, роняющий года на горькую идиллию поэта. 1960 
Я помню, когда я впервые встретил его, он работал чернорабочим, и я вышел из сада с тяжелым грузом. Он спросил меня, что я там делаю, и я сказал, что нес корзину с фруктами из диких кустов. Он засмеялся и сказал, что я больше не чернорабочий, а теперь главный садовник. Мы говорили о том, что произойдет, если я буду продолжать в том же духе. Он сказал мне, что хочет жениться, но не хочет оставлять меня одну после того, как мы так долго были вместе.
 
 
Посвящается Пиранези Не то -- лунный кратер, не то -- колизей; не то -- где-то в горах. И человек в пальто беседует с человеком, сжимающим в пальцах посох. Неподалеку собачка ищет пожрать в отбросах. Не важно, о чем они говорят. Видать, о возвышенном; о таких предметах, как благодать и стремление к истине. Об этом неодолимом чувстве вполне естественно беседовать с пилигримом. Скалы -- или остатки былых колонн -- покрыты дикой растительностью. И наклон головы пилигрима свидетельствует об известной примиренности -- с миром вообще и с местной фауной в частности. "Да", говорит его поза, "мне все равно, если колется. Ничего страшного в этом нет. Колкость -- одно из многих свойств, присущих поверхности. Взять хоть четвероногих: их она не смущает; и нас не должна, зане ног у нас вдвое меньше. Может быть, на Луне все обстоит иначе. Но здесь, где обычно с прошлым смешано настоящее, колкость дает подошвам -- и босиком особенно -- почувствовать, так сказать, разницу. В принципе, осязать можно лишь настоящее -- естественно, приспособив к этому эпидерму. И отрицаю обувь". Все-таки, это -- в горах. Или же -- посреди древних руин. И руки, скрещенные на груди того, что в пальто, подчеркивают, насколько он неподвижен. "Да", гласит его поза, "в принципе, кровли хижин смахивают силуэтом на очертанья гор. Это, конечно, не к чести хижин и не в укор горным вершинам, но подтверждает склонность природы к простой геометрии. То есть, освоив конус, она чуть-чуть увлеклась. И горы издалека схожи с крестьянским жилищем, с хижиной батрака вблизи. Не нужно быть сильно пьяным, чтоб обнаружить сходство временного с постоянным и настоящего с прошлым. Тем более -- при ходьбе. И если вы -- пилигрим, вы знаете, что судьбе угодней, чтоб человек себя полагал слугою оставшегося за спиной, чем гравия под ногою и марева впереди. Марево впереди представляется будущим и говорит "иди ко мне". Но по мере вашего к мареву приближенья оно обретает, редея, знакомое выраженье прошлого: те же склоны, те же пучки травы. Поэтому я обут". "Но так и возникли вы, -- не соглашается с ним пилигрим. -- Забавно, что вы так выражаетесь. Ибо совсем недавно вы были лишь точкой в мареве, потом разрослись в пятно". "Ах, мы всего лишь два прошлых. Два прошлых дают одно настоящее. И это, замечу, в лучшем случае. В худшем -- мы не получим даже и этого. В худшем случае, карандаш или игла художника изобразят пейзаж без нас. Очарованный дымкой, далью, глаз художника вправе вообще пренебречь деталью -- то есть моим и вашим существованьем. Мы -- то, в чем пейзаж не нуждается как в пирогах кумы. Ни в настоящем, ни в будущем. Тем более -- в их гибриде. Видите ли, пейзаж есть прошлое в чистом виде, лишившееся обладателя. Когда оно -- просто цвет вещи на расстояньи; ее ответ на привычку пространства распоряжаться телом по-своему. И поэтому прошлое может быть черно-белым, коричневым, темно-зеленым. Вот почему порой художник оказывается заворожен горой или, скажем, развалинами. И надо отдать Джованни должное, ибо Джованни внимателен к мелкой рвани вроде нас, созерцая то Альпы, то древний Рим". "Вы, значит, возникли из прошлого?" -- волнуется пилигрим. Но собеседник умолк, разглядывая устало собачку, которая все-таки что-то себе достала поужинать в груде мусора и вот-вот взвизгнет от счастья, что и она живет. "Да нет, -- наконец он роняет. -- Мы здесь просто так, гуляем". И тут пейзаж оглашается заливистым сучьим лаем. 1993 -- 1995 * Стихотворение отсутствует в СИБ. Текст по журналу "Новый Мир" N 5, 1996. -- С. В. 
автор: Джон Донн
 I. Сокровище
 И я искал тебя;
 Ты не должен спускаться во тьму и в глубину моря,
 Ни в царство смерти, где ни одна человеческая рука не сможет докопаться до тебя.
 Но ты будешь таким, каким был твой отец — сын Ноя, а твоя мать
 была ангелом Божьим.
 
 
x x x Z. K. Пограничной водой наливается куст, и трава прикордонная жжется. И боится солдат святотатственных чувств, и поэт этих чувств бережется. Над холодной водой автоматчик притих, и душа не кричит во весь голос. Лишь во славу бессилия этих двоих завывает осенняя голость. Да в тени междуцарствий елозят кусты и в соседнюю рвутся державу. И с полей мазовецких журавли темноты непрерывно летят на Варшаву. 10 октября 1962 
Снег на деревьях растаял в облаках.
 
 
На виа Джулиа Теодоре Л. Колокола до сих пор звонят в том городе, Теодора, будто ты не растаяла в воздухе пропеллерною снежинкой и возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора, двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой, и мы встаем из-за столиков! Кочевника от оседлых отличает способность глотнуть ту же жидкость дважды. Не говоря об ангелах, не говоря о серых в яблоках, и поныне не утоливших жажды в местных фонтанах. Знать, велика пустыня за оградой собравшего рельсы в пучок вокзала! И струя буквально захлебывается, вестимо оттого, что не все еще рассказала о твоей красоте. Городам, Теодора, тоже свойственны лишние мысли, желанья счастья, плюс готовность придраться к оттенку кожи, к щиколоткам, к прическе, к длине запястья. Потому что становишься тем, на что смотришь, что близко видишь. С дальнозоркостью отпрыска джулий, октавий, ливий город смотрит тебе вдогонку, точно распутный витязь: чем длиннее улицы, тем города счастивей. <1987> 
Я не знаю, как это сделать правильно, но я действительно надеюсь, что смогу продолжать в том же духе достаточно долго, чтобы это действительно сработало.
 Я чувствую себя здесь таким мошенником, будучи вынужденным писать этот пост в блоге. В конце концов, я всегда старался сохранять позитивный настрой, и у меня определенно есть преимущество, когда дело доходит до того, чтобы выглядеть круто.
 
 
Отрывок На вас не поднимается рука. И я едва ль осмелюсь говорить, каким еще понятием греха сумею этот сумрак озарить. Но с каждым днем все более, вдвойне, во всем себя уверенно виня, беру любовь, затем что в той стране вы, знаю, отвернетесь от меня. 14 августа 1962 
Сплю на холоде, я устал, когда возвращаюсь ночью домой. Когда я просыпаюсь, я встаю с кровати и иду в комнату, не включая свет. Я чувствую себя так, как будто все это время спал, но бодрствовал. Что случилось? Наступает утро, и я прошу горничную помочь мне одеться.
 “Где ваш муж?” - спрашивает она.
 “Его еще нет”, - говорю я.
 
 
x x x Вот я вновь принимаю парад посветлевшей листвы на участке, и, приветствуя этот возврат, гулко дятел стучит для острастки. И с березы прозрачной на дверь опускается лист полусонный. Закрываю воду, теперь1 пусть дожди поливают газоны. Дым плывет над трубой, и заря чуть кивает из сумрачной рани золотой головой октября, утопающей в мокром тумане. Больше некуда мне поспешать за бедой, за сердечной свободой. Остается смотреть и дышать молчаливой, холодной природой. 5 октября 1963, Комарово 1 "Закрываю <я> воду, теперь"? -- С. В. 
Чернышева [пер. с англ. с русского языка редактором]
 [Стенограмма устной истории, состоявшейся в Московском государственном университете в июне 1997 года.]
 Мой отец сказал мне, что он купил первый экземпляр "Правды" в 1938 году, когда она еще выходила в печатном виде. Как я уже говорил, я не знаю, был ли это журнал или газета, принадлежавшие моим родителям. Все, что я знаю, это то, что журнал вышел весной 1940 года, и что мой отец начал работать там журналистом в 1943 году.
 
 
x x x Не то Вам говорю, не то твержу с гримасой неуместной. Рассудок мой что решето, а не сосуд с водой небесной. В худую пору взялся я расписываться в чувстве чистом, -- полна сейчас душа моя каким-то сором ненавистным. Простите описанье чувств, фальшивую и злую ноту, всю болтовню, но больше -- грусть, за матушку ее -- длинноту. Простите, что разверз сей хлев пред Вами, Господи, простите. Как будто, ног не отерев, я в дом влезал... И не грустите: ведь я-то помню свой оскал, а также цену рифмованью, а также все, что здесь искал в грошовом самобичеваньи. О не жалейте Ваших слов о нас. Вы знаете ли сами, что неубыточно любовь делить Вам можно с небесами. 1962(?) 
Я хочу снова услышать твои "слова", Господь, есть что-то, чего они не говорят вслух. Я всегда хотел рассказать тебе о своих чувствах, но так и не нашел нужных слов. Вот что так ужасно, Господи, что я нахожу себя неспособным произнести их. Да, у меня не осталось слов, Господи, просто посмотри на меня.
 
 
Март Дни удлиняются. Ночи становятся все короче. Нужда в языке свечи на глазах убывает, все быстрей остывают на заре кирпичи. И от снега до боли дни бескрайней, чем поле без межи. И уже ни к высокому слогу, ни к пространству, ни к Богу не прибиться душе. И не видит предела своим движениям тело. Только изгородь сна делит эти угодья ради их плодородья. Так приходит весна. март 1965, Норенская 
Остров, Россия
 1.
 Я не буду говорить, что солнце пришло к нам в виде пылающего меча. Я не уверен, видел я это или нет. Возможно, все было наоборот: ветер задул пламя меча. Но если так, то что же там оставалось? Я не знаю. Но что-то должно было произойти, как если бы огонь был потушен, а затем воздух остыл и свет изменился. И вот что произошло на острове Норенская в 1965 году.
 
 
Переселение М. Б. Дверь хлопнула, и вот они вдвоем стоят уже на улице. И ветер их обхватил. И каждый о своем задумался, чтоб вздрогнуть вслед за этим. Канал, деревья замерли на миг. Холодный вечер быстро покрывался их взглядами, а столик между них той темнотой, в которой оказался. Дверь хлопнула, им вынесли шпагат, по дну и задней стенке пропустили и дверцы обмотали наугад, и вышло, что его перекрестили. Потом его приподняли с трудом. Внутри негромко звякнула посуда. И вот, соединенные крестом, они пошли, должно быть, прочь отсюда. Вдвоем, ни слова вслух не говоря. Они пошли. И тени их мешались. Вперед. От фонаря до фонаря. И оба уменьшались, уменьшались. октябрь 1963 
Они двинулись в сторону улицы. На другую сторону. В темноту.
 М.Б. не знал, что произошло, но он знал, что не сможет жить вечно. Он посмотрел на своего друга и заметил, как дрожит левая рука молодого человека. На его рубашке была кровь. Его шея была покрыта царапинами. Он держал пистолет в правой руке. И он все еще видел лицо женщины. Она наблюдала за ним и указала на него пальцем. Он хотел спрятаться за ее спиной, но не мог этого сделать.
 
 
Остров Прочида Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт. Сушатся сети -- родственницы простыней. Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч. Синий залив пытается стать синей. Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел. После восьми набережная пуста. Синева вторгается в тот предел, за которым вспыхивает звезда. 1994 
Осенью 1991 года я был в отпуске в Прочиде, и во время моего пребывания там я познакомился с американкой по имени Джули, которая стала мне очень дорога. Я часто видел, как она сидела на маленькой скамейке рядом с пляжем, болтая с другими местными детьми, пока они стирали свою одежду. Она рассказывала мне, что родилась на острове, и что она выросла на острове, и что ее отец много лет был рыбаком.
 
 
Псковский реестр для М. Б. Не спутать бы азарт и страсть (не дай нам, Господь). Припомни март, семейство Найман. Припомни Псков, гусей и, вполнакала, фонарики, музей, "Мытье" Шагала. Уколы на бегу (не шпилькой -- пикой!). Сто маковок в снегу, на льду Великой катанье, говоря по правде, сдуру, сугробы, снегири, температуру. Еще -- объятий плен, от жара смелый, и вязаный твой шлем из шерсти белой. И черного коня, и взгляд, печалью сокрытый -- от меня -- как плечи -- шалью. Кусты и пустыри, деревья, кроны, холмы, монастыри, кресты, вороны. И фрески те (в пыли), где, молвить строго, от Бога, от земли равно немного. Мгновенье -- и прерву, еще лишь горстка: припомни синеву снегов Изборска, где разум мой парил, как некий облак, и времени дарил мой "Фэд"1 наш облик. О синева бойниц (глазниц)! Домашний барраж крикливых птиц над каждой башней, и дальше (оборви!) простор с разбега. И колыбель любви -- белее снега! Припоминай и впредь (хотя в разлуке уже не разглядеть: а кто там в люльке) те кручи и поля, такси в равнине, бифштексы, шницеля, долги поныне. Умей же по полям, по стрелкам, верстам и даже по рублям (почти по звездам!), по формам без души со всем искусством Колумба (о спеши!) вернуться к чувствам. Ведь в том и суть примет (хотя бы в призме разлук): любой предмет -- свидетель жизни. Пространство и года (мгновений груда), ответы на "когда", "куда", "откуда". Впустив тебя в музей (зеркальных зальцев), пусть отпечаток сей и вправду пальцев, чуть отрезвит тебя -- придет на помощь отдавшей вдруг себя на миг, на полночь сомнениям во власть и укоризне, когда печется страсть о долгой жизни на некой высоте, как звук в концерте, забыв о долготе, -- о сроках смерти! И нежности приют и грусти вестник, нарушивши уют, любви ровесник -- с пушинкой над губой стихотворенье пусть радует собой хотя бы зренье. лето 1964 (1965?) 1 "Фэд" -- "Феликс Эдмундович Дзержинский", популярный в СССР фотоаппарат, производившийся с 1930-х годов в Харькове. -- С. В. 
Мне довелось побывать в маленькой деревне в Поволжье на дальнем востоке России. По дороге к школьному автобусу я увидел статую "Федерала" в поле. Это был первый раз, когда я увидел скульптуру Федора Достоевского. Это было захватывающе. Но я уверен, что это не первый раз, когда я его вижу. Впервые я увидел это в его книгах. Это была сцена с домом, библиотекой, парком и прудом.
 
 
Набережная р. Пряжки Автомобиль напомнил о клопе, и мне, гуляющему с лютней, все показалось мельче и уютней на берегу реки на букву "пэ", петлявшей, точно пыльный уж. Померкший взор опередил ботинки, застывшие перед одной из луж, в чьем зеркале бутылки деревьев, переполненных своим вином, меняли контуры, и город был потому почти неотрезвим. Я поднял ворот. Холодный ветер развернул меня лицом на Запад, и в окне больницы внезапно, как из крепостной бойницы, мелькнула вспышка желтого огня. 1965(?) 
-1966
 ...
 Я размышлял о значении слова "за гранью" в немецком языке, как и во многих других языках. Это трудно перевести на английский, потому что само слово "beyond" отсутствует в английском языке: оно встречается только в древнеанглийском и используется Шекспиром в его пьесе "Отелло", где он говорит о регионе за пределами Венеции, называемом "Юг".
 
 
Фламмарион М. Б. Одним огнем порождены две длинных тени. Две области поражены тенями теми. Одна -- она бежит отсель сквозь бездорожье за жизнь мою, за колыбель, за царство Божье. Другая -- поспешает вдаль, летит за тучей за жизнь твою, за календарь, за мир грядущий. Да, этот язычок огня, - он род причала: конец дороги для меня, твоей -- начало. Да, станция. Но погляди (мне лестно): не будь ее, моей ладьи, твоя б -- ни с места. Тебя он за грядою туч найдет, окликнет. Чем дальше ты, тем дальше луч и тень -- проникнет. Тебя, пусть впереди темно, пусть ты незрима, пусть слабо он осветит, но неповторимо. Так, шествуя отсюда в темь, но без тревоги, ты свет мой превращаешь в тень на полдороге. В отместку потрясти дозволь твой мир -- полярный -- лицом во тьме и тенью столь, столь лучезарной. Огонь, предпочитая сам смерть -- запустенью, все чаще шарит по лесам моею тенью. Все шарит он, и, что ни день, доступней взгляду, как мечется не мозг, а тень от рая к аду. 1965 
/1986.
 Одним словом, этого я не помню. На самом деле это не было переживанием или чем-то еще, кроме того, что оно говорило об определенном настроении в то время. Это не было похоже ни на одно настроение, которое я могу припомнить за всю свою жизнь. Настроение, я думаю, которое стало частью моей памяти.
 И, кроме того, я думал, что это было настроение, а не конкретное переживание. Во всяком случае, не тогда, когда я впервые начал писать о нем. Или даже когда я писал о себе пять лет назад.
 
 
x x x Как славно вечером в избе, запутавшись в своей судьбе, отбросить мысли о себе и, притворясь, что спишь, забыть о мире сволочном и слушать в сумраке ночном, как в позвоночнике печном разбушевалась мышь. Как славно вечером собрать листки в случайную тетрадь и знать, что некому соврать: "низвергнут!", "вознесен!". Столпотворению причин и содержательных мужчин предпочитая треск лучин и мышеловки сон. С весны не топлено, и мне в заплесневелой тишине быстрей закутаться в кашне, чем сердце обнажить. Ни своенравный педагог, ни группа ангелов, ни Бог, перешагнув через порог нас не научат жить. август -- сентябрь 1965 
; Осенний дождь обрушивается на меня, как стена. И я боюсь, потому что вижу, как вы все ходите по кругу в негодовании, наблюдаете за мной, ждете, когда я сниму свои варежки и выброшу их. Человек, который знает себе цену, - это человек, который не делает никаких различий между добром и злом. И я думаю, что я еще не готов пожертвовать собой так полностью. Я больше не устаю. Но я дал себе обещание: только когда я отброшу все детские штучки, только тогда я смогу уйти из этого места.
 
 
Крик в Шереметьево И. Е. Что ты плачешь, распростясь с паровозом. Что ты слушаешь гудки поездные. Поклонись аэродромным березам, голубиному прогрессу России. Что ты смотришь все с печалью угрюмой на платочек ее новый, кумашный. Поклонись этой девочке юной, этой девочке, веселой и страшной. Что ей стоит нас любить и лелеять. Что ей стоит поберечь нас немного. Кто ей, сильной, заперечить посмеет. Только ждет она кого-то другого! Ничего! Ей не грозит перестарок. Не гожусь ей в сыновья, а уж рад бы... Посылаю ей все слезы в подарок, потому что не дожить мне до свадьбы. 1962 
(Я родился в 1964 году)
 Вот что произошло:
 25 июля 1965 года, когда моя мать Татьяна уже была в Москве, мои брат и сестра, мой отец Сергей и я прилетели самолетом из Ленинграда. Первая остановка была на Черном море, где нас встретили родственники. Мы остановились в отеле на одну неделю. Нам предстояло два дня езды до Уфы, а затем до Оренбурга, который был следующей остановкой. Там мы остановились в квартире, которую мой отец унаследовал от своих покойных родителей.
 
 
Послесловие I Годы проходят. На бурой стене дворца появляется трещина. Слепая швея наконец продевает нитку в золотое ушко. И Святое Семейство, опав с лица, приближается на один миллиметр к Египту. Видимый мир заселен большинством живых. Улицы освещены ярким, но посторонним светом. И по ночам астроном скурпулезно подсчитывает количество чаевых. II Я уже не способен припомнить, когда и где произошло событье. То или иное. Вчера? Несколько дней назад? В воде? В воздухе? В местном саду? Со мною? Да и само событье -- допустим взрыв, наводненье, ложь бабы, огни Кузбасса -- ничего не помнит, тем самым скрыв либо меня, либо тех, кто спасся. III Это, видимо, значит, что мы теперь заодно с жизнью. Что я сделался тоже частью шелестящей материи, чье сукно заражает кожу бесцветной мастью. Я теперь тоже в профиль, верно, не отличим от какой-нибудь латки, складки, трико паяца, долей и величин, следствий или причин -- от того, чего можно не знать, сильно хотеть, бояться. IV Тронь меня -- и ты тронешь сухой репей, сырость, присущую вечеру или полдню, каменоломню города, ширь степей, тех, кого нет в живых, но кого я помню. Тронь меня -- и ты заденешь то, что существует помимо меня, не веря мне, моему лицу, пальто, то, в чьих глазах мы, в итоге, всегда потеря. V Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно. Сумма дней, намозолив человеку глаза, так же влияет на связки. Мой голос глух, но, думаю, не назойлив. Это -- чтоб лучше слышать кукареку, тик-так, в сердце пластинки шаркающую иголку. Это -- чтоб ты не заметил, когда я умолкну, как Красная Шапочка не сказала волку. 1986 * Датировано по переводу в TU. -- С. В. 
C. W., 4 января 2003 г.
 VIII Например, девушка, которая умерла в ванне, плакала. По ее словам, она хотела умереть в течение двух недель. Я едва мог выбраться из воды. Это было действительно больно. Она кричала и плакала, пока я не отвез ее в больницу. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышал ее плач. Она не открывала глаз. Ее лоб был белым, как фарфор. Она была уже мертва. IV Когда доктор осмотрел ее, он спросил меня о ее родителях.
 
 
x x x Дом тучами придавлен до земли, охлестнут, как удавкою, дорогой, сливающейся с облаком вдали, пустой, без червоточины двуногой. И ветер, ухватившись за концы, бушует в наступлении весеннем, испуганному блеянью овцы внимая с нескрываемым весельем. И во'роны кричат, как упыри, сочувствуя и радуясь невзгоде двуногого, но все-таки внутри никто не говорит о непогоде. Уж в том у обитателя залог с упреком не обрушиться на Бога, что некому вступать тут в диалог и спятить не успел для монолога. Стихи его то глуше, то звончей, то с карканьем сливаются вороньим. Так рощу разрезающий ручей бормочет все сильней о постороннем. июнь 1964 
: длинный ряд белых палаток на холме среди соснового леса. И черный дождь, падающий с грозовой тучи. Все палатки полны женщин и детей, и женщины протягивают руки своим мужьям, а дети машут кулаками небу, потому что в них ударила молния. И только тогда погода снова становится хорошей.
 
 
Ritratto di donna Не первой свежести -- как и цветы в ее руках. В цветах -- такое же вранье и та же жажда будущего. Карий глаз смотрит в будущее, где ни ваз, ни разговоров о воде. Один гербарий. Отсюда -- складчатость. Сначала -- рта, потом -- бордовая, с искрой, тафта, как занавес, готовый взвиться и обнаружить механизм ходьбы в заросшем тупике судьбы; смутить провидца. Нога в чулке из мокрого стекла блестит, как будто вплавь пересекла Босфор и требует себе асфальта Европы или же, наоборот, -- просторов Азии, пустынь, щедрот песков, базальта. Камея в низком декольте. Под ней, камеей, -- кружево и сумма дней, не тронутая их светилом, не знающая, что такое -- кость, несобираемая в горсть; простор белилам. Что за спиной у ней, опричь ковра с кинжалами? Ее вчера. Десятилетья. Мысли о Петрове, о Сидорове, не говоря об Иванове, возмущавших зря пять литров крови. Что перед ней сейчас? Зима. Стамбул. Ухмылки консула. Настырный гул базара в полдень. Минареты класса земля-земля или земля-чалма (иначе -- облако). Зурна, сурьма. Другая раса. Плюс эта шляпа типа лопуха в провинции и цвета мха. Болтун с палитрой. Кресло. Англичане такие делали перед войной. Амур на столике: всего с одной стрелой в колчане. Накрашенным закрытым ртом лицо кричит, что для него "потом" важнее, чем "теперь", тем паче -- "тогда"! Что полотно -- стезя попасть туда, куда нельзя попасть иначе. Так боги делали, вселяясь то в растение, то в камень: до возникновенья человека. Это инерция метаморфоз сиеной и краплаком роз глядит с портрета, а не сама она. Она сама состарится, сойдет с ума, умрет от дряхлости, под колесом, от пули. Но там, где не нужны тела, она останется какой была тогда в Стамбуле. <1993> * Ritratto di donna: Женский портрет (итал.). (прим. в СИБ) 
* Портрет Софии ди Модика. Итальянский.
 
 
Подсвечник Сатир, покинув бронзовый ручей, сжимает канделябр на шесть свечей, как вещь, принадлежащую ему. Но, как сурово утверждает опись, он сам принадлежит ему. Увы, все виды обладанья таковы. Сатир -- не исключенье. Посему в его мошонке зеленеет окись. Фантазия подчеркивает явь. А было так: он перебрался вплавь через поток, в чьем зеркале давно шестью ветвями дерево шумело. Он обнял ствол. Но ствол принадлежал земле. А за спиной уничтожал следы поток. Просвечивало дно. И где-то щебетала Филомела. Еще один продлись все это миг, сатир бы одиночество постиг, ручьям свою ненужность и земле; но в то мгновенье мысль его ослабла. Стемнело. Но из каждого угла "Не умер" повторяли зеркала. Подсвечник воцарился на столе, пленяя завершенностью ансамбля. Нас ждет не смерть, а новая среда. От фотографий бронзовых вреда сатиру нет. Шагнув за Рубикон, он затвердел от пейс до гениталий. Наверно, тем искусство и берет, что только уточняет, а не врет, поскольку основной его закон, бесспорно, независимость деталей. Зажжем же свечи. Полно говорить, что нужно чей-то сумрак озарить. Никто из нас другим не властелин, хотя поползновения зловещи. Не мне тебя, красавица, обнять. И не тебе в слезах меня пенять; поскольку заливает стеарин не мысли о вещах, но сами вещи. 1968 
- Фотосессия с Максом Эрнстом. После дождя, когда я вошла в его студию, я увидела последний раз, когда мы были вместе, как раз перед тем, как пошел дождь. Его портрет висел на стене. Он подошел ко мне и сказал: "Не волнуйся. Они ждут нас." Все время, пока я смотрел на этот портрет, я не думал о дожде. Но теперь, внезапно, я ничего не хочу знать о дождливых днях.
 Возможно, изображение ваших глаз слишком велико, а сами глаза слишком велики для вас.
 
 
x x x 1 Мужчина, засыпающий один, ведет себя как женщина. А стол ведет себя при этом как мужчина. Лишь Муза нарушает карантин и как бы устанавливает пол присутствующих. В этом и причина ее визитов в поздние часы на снежные Суворовские дачи в районе приполярной полосы. Но это лишь призыв к самоотдаче. 2 Умеющий любить, умеет ждать и призракам он воли не дает. Он рано по утрам встает. Он мог бы и попозже встать, но это не по правилам. Встает он с петухами. Призрак задает от петуха, конечно, деру. Дать его легко от петуха. И ждать он начинает. Корму задает кобыле. Отправляется достать воды, чтобы телятам дать. Дрова курочит. И, конечно, ждет. Он мог бы и попозже встать. Но это ему призрак не дает разлеживаться. И петух дает приказ ему от сна восстать. Он из колодца воду достает. Кто напоит, не захоти он встать. И призрак исчезает. Но под стать ему день ожиданья настает. Он ждет, поскольку он умеет ждать. Вернее, потому что он встает. Так, видимо, приказывая встать, знать о себе любовь ему дает. Он ждет не потому, что должен встать чтоб ждать, а потому, что он дает любить всему, что в нем встает, когда уж невозможно ждать. 3 Мужчина, засыпающий один, умеет ждать. Да что и говорить. Он пятерней исследует колтуны. С летучей мышью, словно Аладдин, бредет в гумно он, чтоб зерно закрыть. Витийствует с пипеткою фортуны из-за какой-то капли битый час. Да мало ли занятий. Отродясь не знал он скуки. В детстве иногда подсчитывал он птичек на заборе. Теперь он (о не бойся, не года) -- теперь шаги считает, пальцы рук, монетки в рукавице, а вокруг снежок кружится, склонный к Терпсихоре. Вот так он ждет. Вот так он терпит. А? Не слышу: кто-то слабо возражает? Нет, Муз он отродясь не обижает. Он просто шутит. Шутки не беда. На шутки тоже требуется время. Пока состришь, пока произнесешь, пока дойдет. Да и в самой системе, в системе звука часики найдешь. Они беззвучны. Тем-то и хорош звук речи для него. Лишь ветра вой барьер одолевает звуковой. Умеющий любить, он, бросив кнут, умеет ждать, когда глаза моргнут, и говорить на языке минут. Вот так он говорит со сквозняком. Умеющий любить на циферблат с теченьем дней не только языком становится похож, но, в аккурат как под стеклом, глаза под козырьком. По сути дела взгляд его живой отверстие пружины часовой. Заря рывком из грязноватых туч к его глазам вытаскивает ключ. И мозг, сжимаясь, гонит по лицу гримасу боли -- впрямь по образцу секундной стрелки. Судя по глазам, себя он останавливает сам, старея не по дням, а по часам. 4 Влюбленность, ты похожа на пожар. А ревность -- на не знающего где горит и равнодушного к воде брандмейстера. И он, как Абеляр, карабкается, собственно, в огонь. Отважно не щадя своих погон, в дыму и, так сказать, без озарений. Но эта вертикальность устремлений, о ревность, говорю тебе, увы, сродни -- и продолжение -- любви, когда вот так же, не щадя погон, и с тем же равнодушием к судьбе забрасываешь лютню на балкон, чтоб Мурзиком взобраться по трубе. Высокие деревья высоки без посторонней помощи. Деревья не станут с ним и сравнивать свой рост. Зима, конечно, серебрит виски, морозный кислород бушует в плевре, скворешни отбиваются от звезд, а он -- от мыслей. Шевелится сук, который оседлал он. Тот же звук -- скрипучий -- издают ворота. И застывает он вполоборота к своей деревне, остальную часть себя вверяет темноте и снегу, невидимому лесу, бегу дороги, предает во власть Пространства. Обретают десны способность переплюнуть сосны. Ты, ревность, только выше этажом. А пламя рвется за пределы крыши. И это -- нежность. И гораздо выше. Ей только небо служит рубежом. А выше страсть, что смотрит с высоты бескрайней, на пылающее зданье. Оно уже со временем на ты. А выше только боль и ожиданье. И дни -- внизу, и ночи, и звезда. Все смешано. И, видно, навсегда. Под временем... Так мастер этикета, умея ждать, он (бес его язви) венчает иерархию любви блестящей пирамидою Брегета. Поет в хлеву по-зимнему петух. И он сжимает веки все плотнее. Когда-нибудь ему изменит слух иль просто Дух окажется сильнее. Он не услышит кукареку, нет, и милый призрак не уйдет. Рассвет наступит. Но на этот раз он не захочет просыпаться. Глаз не станет протирать. Вдвоем навеки, они уж будут далеки от мест, где вьется снег и замерзают реки. 1965 
и сверкающий свет распространяется до самого горизонта. В море все спокойно
 , и солнце, такое яркое и красивое, кажется, лежит
 на поверхности океана. Поверхность воды волнуется
 от движения водоплавающих птиц, когда они плавают в
 темноте. Утром лучи восходящего солнца появляются
 в море и отражаются волнами. Океан,
 освещенный таким образом, сияет блеском бриллианта.
 
 
Византийское Поезд из пункта А, льющийся из трубы туннеля, впадает с гудением в раскинувшееся широко, в котором морщины сбежались, оставив лбы, а те кучевой толпой сбились в чалму пророка. Ты встретишь меня на станции, расталкивая тела, и карий местного мусора примет меня за дачника. Но даже луна не узнает, какие у нас дела, заглядывая в окно, точно в конец задачника. Мы -- на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом, то есть жизни без нас, уже вывозимой за море вследствие потной морзянки и семафора в чем мать родила, на память о битом мраморе. И ежели нас в толпе, тысячу лет спустя, окликнет ихний дозор, узнав нас по плоскостопию, мы прикинемся мертвыми, под каблуком хрустя: подлиннику пустоты предпочитая копию. 1994 
, год первой мировой войны, событие, которое ознаменовало бы начало новой эпохи, но тогда это было в устье реки, между этими реками.
 На вершине холма первое, что бросается в глаза при спуске, - это каменный дом, построенный в первом веке нашей эры, а над ним - руины амфитеатра, театра Диониса, как говорят, у которого было два лица, то, которое показывает нам, чтопроисходит другое, которое скрывает все.
 
 
Новый год на Канатчиковой даче Спать, рождественский гусь, отвернувшись к стене, с темнотой на спине, разжигая, как искорки бус, свой хрусталик во сне. Ни волхвов, ни осла, ни звезды, ни пурги, что младенца от смерти спасла, расходясь, как круги от удара весла. Расходясь будто нимб в шумной чаще лесной к белым платьицам нимф, и зимой, и весной разрезать белизной ленты вздувшихся лимф за больничной стеной. Спи, рождественский гусь. Засыпай поскорей. Сновидений не трусь между двух батарей, между яблок и слив два крыла расстелив, головой в сельдерей. Это песня сверчка в красном плинтусе тут, словно пенье большого смычка, ибо звуки растут, как сверканье зрачка сквозь большой институт. "Спать, рождественский гусь, потому что боюсь клюва -- возле стены в облаках простыни, рядом с плинтусом тут, где рулады растут, где я громко пою эту песню мою". Нимб пускает круги наподобье пурги, друг за другом вослед за две тысячи лет, достигая ума, как двойная зима: вроде зимних долин край, где царь -- инсулин. Здесь, в палате шестой, встав на страшный постой в белом царстве спрятанных лиц, ночь белеет ключом пополам с главврачом ужас тел от больниц, облаков -- от глазниц, насекомых -- от птиц. январь 1964 
. Новый год был объявлен кем-то, кто не мог бы быть более точным. Голос старика повысился, как будто он кричал в пустоту; дети бросились вперед, их лица были покрыты пылью, и рты малышей начали говорить. Они издавали те же звуки, что издавали в детстве, до того, как началась болезнь, до того, как она напала на них. Их снова позвали, как будто они были детьми, и они издавали те же звуки.
 
 
Неоконченный отрывок I Ну, время песен о любви, ты вновь склоняешь сердце к тикающей лире, и все слышней в разноголосном клире щебечет силлабическая кровь. Из всех стихослагателей, со мной столь грозно обращаешься ты с первым и бьешь календарем своим по нервам, споласкивая легкие слюной. Ну, время песен о любви, начнем раскачивать венозные деревья и возгонять дыхание по плевре, как пламя в позвоночнике печном. И сердце пусть из пурпурных глубин на помощь воспаленному рассудку -- артерии пожарные враскрутку! -- возгонит свой густой гемоглобин. Я одинок. Я сильно одинок. Как смоква на холмах Генисарета. В ночи не украшает табурета ни юбка, ни подвязки, ни чулок. Ища простой женоподобный холм, зрачки мои в анархии бессонной бушуют, как прожекторы над зоной, от мужеских отталкиваясь форм. Кто? Бог любви? Иль Вечность? Или Ад тебя послал мне, время этих песен? Но все равно твой календарь столь тесен, что стрелки превосходят циферблат, смыкаясь (начинается! не в срок!), как в тесноте, где комкается платье, в немыслимое тесное объятье, чьи локти вылезают за порог. II Трубит зима над сумраком полей в фанфары юго-западного ветра, и снег на расстояньи километра от рвущихся из грунта тополей кружится недоверчиво, как рой всех ангелов, над тем, кто не безгрешен, исследуя полдюжины скворешен в трубу, как аустерлицкий герой. Отходят листья в путь всея земли, и ветви торжествуют над пространством. Но в мужестве, столь родственном с упрямством, крах доблести. Скворчиные кремли, вы брошены! и клювы разодрав -- крах доблести -- без ядер, без патронов срываются с вороньих бастионов последние защитники стремглав. Пора! И сонмы снежные -- к земле. Пора! И снег на кровлях, на обозах. Пора! И вот на поле он, во мгле на пнях, наполеоном на березах. 1964 -- 1965, Норенская 
Улица, Одесса. Ночь. Ночь на 23 ноября 1975 года. Ночь была самой напряженной и болезненной. В эту ночь октябрьские ветры, ночь самого сильного и болезненного рода, обрушились на город.
 
 
x x x 1 Инструкция заключенному В одиночке при ходьбе плечо следует менять при повороте, чтоб не зарябило и еще чтобы свет от лампочки в пролете падал переменно на виски, чтоб зрачок не чувствовал суженья. Это не избавит от тоски, но спасет от головокруженья. 14 февраля 1964, тюрьма 
, Ханой, Вьетнам
 Нам не интересно видеть око солнца, которое светит только в определенное время года, потому что нам слишком холодно, чтобы его видеть. Мы предпочитаем видеть глаз луны, который светит всегда, во все времена года. 24 января 1965 года, Ханой, Вьетнам
 Самое лучшее в мире - это не то, что вы видите, а то, что вы из него делаете. 21 февраля 1965 года, Хайфон, Вьетнам
 У дерева нет ушей, поэтому мы не можем слышать пение птиц.
 
 
x x x Зажегся свет. Мелькнула тень в окне. Распахнутая дверь стены касалась. Плафон качнулся. Но темней вдвойне тому, кто был внизу, все показалось. Была почти полночная пора. Все лампы, фонари -- сюда сбежались. Потом луна вошла в квадрат двора, и серебро и желтый свет смешались. Свет засверкал. Намек на сумрак стерт. Но хоть обрушь прожекторов лавину, а свет всегда наполовину мертв, как тот, кто освещен наполовину. 1963(?) 
Должно быть, эта история уже некоторое время вертелась у меня в голове. Я не уверен, когда это было написано, но я думаю, что это было в 63 или 64 году.
 Когда у человека вся жизнь впереди, ему иногда приходится отпускать себя.
 - Пока смерть не разлучит нас, Симфония из "Симфониетты"
 Из оригинального издания:
 Весь свет жизни погаснет в этом городе; тьма охватит все.
 
 
Любовь Я дважды пробуждался этой ночью и брел к окну, и фонари в окне, обрывок фразы, сказанной во сне, сводя на нет, подобно многоточью не приносили утешенья мне. Ты снилась мне беременной, и вот, проживши столько лет с тобой в разлуке, я чувствовал вину свою, и руки, ощупывая с радостью живот, на практике нашаривали брюки и выключатель. И бредя к окну, я знал, что оставлял тебя одну там, в темноте, во сне, где терпеливо ждала ты, и не ставила в вину, когда я возвращался, перерыва умышленного. Ибо в темноте -- там длится то, что сорвалось при свете. Мы там женаты, венчаны, мы те двуспинные чудовища, и дети лишь оправданье нашей наготе. В какую-нибудь будущую ночь ты вновь придешь усталая, худая, и я увижу сына или дочь, еще никак не названных, -- тогда я не дернусь к выключателю и прочь руки не протяну уже, не вправе оставить вас в том царствии теней, безмолвных, перед изгородью дней, впадающих в зависимость от яви, с моей недосягаемостью в ней. 11 февраля 1971 
Когда говорят, что любовь слепа, я думаю: она не слепа! Вот почему это никогда не может быть замечено нами, живущими. Свет исходит только изнутри, и душа не может войти, если ей не будет предоставлен свободный доступ к свету. Любить - значит широко открывать свое сердце свету, но для того, чтобы видеть, не требуется ничьего разрешения.
 Чего я не понимаю, так это как эта любовь вообще может существовать без того, чтобы само ее существование не подвергалось сомнению. Почему бы нам не подвергнуть это сомнению?
 
 
Часть вторая
 
[3]
 С громким шумом, который доносился из внутренней части корабля, оказалось,
 что на борт поднялось большое количество рыб и черепах. Но они были
 слишком велики, чтобы на них мог встать один человек, и перенести их все было невозможно
 “Здесь триста военных кораблей”, - сказал капитан Нарес, стоявший на верхушке
 мачты. “Я заберу их всех отсюда.
 
 
Стансы городу Да не будет дано умереть мне вдали от тебя, в голубиных горах, кривоногому мальчику вторя. Да не будет дано и тебе, облака торопя, в темноте увидать мои слезы и жалкое горе. Пусть меня отпоет хор воды и небес, и гранит пусть обнимет меня, пусть поглотит, мой шаг вспоминая, пусть меня отпоет, пусть меня, беглеца, осенит белой ночью твоя неподвижная слава земная. Все умолкнет вокруг. Только черный буксир закричит посредине реки, исступленно борясь с темнотою, и летящая ночь эту бедную жизнь обручит с красотою твоей и с посмертной моей правотою. 2 июня 1962 
В прежние времена, когда я был ребенком, у меня был хороший друг по имени Джозеф, который жил на озере Мичиган. Он постоянно ездил туда, так что я всегда приглашал пару друзей ко мне домой на пиццу и мороженое. Однажды он пришел, и мы ели пиццу, и он сказал, что к ним приезжают какие-то люди из Нью-Йорка, чтобы навестить его и его семью. Он сказал, что собирается подняться на маяк и сделать снимок этого.
 
 
Зимним вечером в Ялте Сухое левантинское лицо, упрятанное оспинками в бачки. Когда он ищет сигарету в пачке, на безымянном тусклое кольцо внезапно преломляет двести ватт, и мой хрусталик вспышки не выносит: я щурюсь; и тогда он произносит, глотая дым при этом, "виноват". Январь в Крыму. На черноморский брег зима приходит как бы для забавы: не в состояньи удержаться снег на лезвиях и остриях агавы. Пустуют ресторации. Дымят ихтиозавры грязные на рейде. И прелых лавров слышен аромат. "Налить вам этой мерзости?" "Налейте". Итак -- улыбка, сумерки, графин. Вдали буфетчик, стискивая руки, дает круги, как молодой дельфин вокруг хамсой заполненной фелюки. Квадрат окна. В горшках -- желтофиоль. Снежинки, проносящиеся мимо. Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо. январь 1969 
в Париже. Среди гостей царит некая тишина, которая, кажется, проникает сквозь стены. Какая-то торжественность. Гости, похоже, заснули. Не просто тихо, а с чувством неизбежности. Определенное беспокойство. Смутный дискомфорт. Официант предлагает фляжку с чем-то, что мужчина вежливо берет. Это немного старого вина. Затем прибывает еще один гость. "Ты знаешь, чего хочешь?" - спрашивает первый. Другой подходит к столу, за которым они сидят. У него маленькие усики. И он говорит очень мягко.
 
 
В отеле "Континенталь" Победа Мондриана. За стеклом -- пир кубатуры. Воздух или выпит под девяносто градусов углом, иль щедро залит в параллелепипед. В проем оконный вписано, бедро красавицы -- последнее оружье: раскрыв халат, напоминает про пускай не круг, хотя бы полукружье, но сектор циферблата. Говоря насчет ацтеков, слава краснокожим за честность вычесть из календаря дни месяца, в которые "не можем" в платоновой пещере, где на брата приходится кусок пиэрквадрата. 1975 
- 1976 – 1997 — 2001 — 2011 — 2012— 2013— 2014— 2015— 2016— 2017— 2018— 2019—— 2020– 2025---
 Бургенландия
 Бургенландия была одним из пяти королевств Бургенланда, небольшого государства в регионе Гелдерланд и в провинции Зеландия. Королевство располагалось между Бредой и Гронингеном. Он был назван в честь своей столицы.
 
 
Мерида Коричневый город. Веер пальмы и черепица старых построек. С кафе начиная, вечер входит в него. Садится за пустующий столик. В позлащенном лучами ультрамарине неба колокол, точно кто-то бренчит ключами: звук, исполненный неги для бездомного. Точка загорается рядом с колокольней собора. Видимо, Веспер. Проводив его взглядом, полным пусть не укора, но сомнения, вечер допивает свой кофе, красящий его скулы. Платит за эту чашку. Шляпу на брови надвинув, встает со стула, складывает газету и выходит. Пустая улица провожает длинную в черной паре фигуру. Стая теней его окружает. Под навесом -- никчемный сброд: дурные манеры, пятна, драные петли. Он бросает устало: "Господа офицеры. Выступайте немедля. Время настало. А теперь -- врассыпную. Вы, полковник, что значит этот луковый запах?" Он отвязывает вороную лошадь. И скачет дальше на запад. 1975 
.Холодная ночь. Маленький мальчик стоит перед дверью своего дома. Его мать снова возвращается. Она кладет руку на ручку. Мальчик плачет: "Мне нужно идти в школу". Но она его не слышит. Она видит в нем только маленького ребенка. Он уже ушел. Уже утро. И маленького мальчика больше никогда не увидят. Начинается день защиты детей. Они ходят в школу. Они ходят вокруг да около.
 
 
Песня невинности, она же -- опыта "On a cloud I saw a child, and he laughing said to me..." W. Blake 1 Мы хотим играть на лугу в пятнашки, не ходить в пальто, но в одной рубашке. Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть, мы, готовя уроки, хотим не плакать. Мы учебник прочтем, вопреки заглавью. То, что нам приснится, и станет явью. Мы полюбим всех, и в ответ -- они нас. Это самое лучшее: плюс на минус. Мы в супруги возьмем себе дев с глазами дикой лани; а если мы девы сами, то мы юношей стройных возьмем в супруги, и не будем чаять души в друг друге. Потому что у куклы лицо в улыбке, мы, смеясь, свои совершим ошибки. И тогда живущие на покое мудрецы нам скажут, что жизнь такое. 2 Наши мысли длинней будут с каждым годом. Мы любую болезнь победим иодом. Наши окна завешены будут тюлем, а не забраны черной решеткой тюрем. Мы с приятной работы вернемся рано. Мы глаза не спустим в кино с экрана. Мы тяжелые брошки приколем к платьям. Если кто без денег, то мы заплатим. Мы построим судно с винтом и паром, целиком из железа и с полным баром. Мы взойдем на борт и получим визу, и увидим Акрополь и Мону Лизу. Потому что число континентов в мире с временами года, числом четыре, перемножив и баки залив горючим, двадцать мест поехать куда получим. 3 Соловей будет петь нам в зеленой чаще. Мы не будем думать о смерти чаще, чем ворона в виду огородных пугал. Согрешивши, мы сами и станем в угол. Нашу старость мы встретим в глубоком кресле, в окружении внуков и внучек. Если их не будет, дадут посмотреть соседи в телевизоре гибель шпионской сети. Как нас учат книги, друзья, эпоха: завтра не может быть также плохо, как вчера, и слово сие писати в tempi следует нам passati. Потому что душа существует в теле, жизнь будет лучше, чем мы хотели. Мы пирог свой зажарим на чистом сале, ибо так вкуснее: нам так сказали. ___ "Hear the voice of the Bard!" W. Blake 1 Мы не пьем вина на краю деревни. Мы не дадим себя в женихи царевне. Мы в густые щи не макаем лапоть. Нам смеяться стыдно и скушно плакать. Мы дугу не гнем пополам с медведем. Мы на сером волке вперед не едем, и ему не встать, уколовшись шприцем или оземь грянувшись, стройным принцем. Зная медные трубы, мы в них не трубим. Мы не любим подобных себе, не любим тех, кто сделан был из другого теста. Нам не нравится время, но чаще -- место. Потому что север далек от юга, наши мысли цепляются друг за друга. Когда меркнет солнце, мы свет включаем, завершая вечер грузинским чаем. 2 Мы не видим всходов из наших пашен. Нам судья противен, защитник страшен. Нам дороже свайка, чем матч столетья. Дайте нам обед и компот на третье. Нам звезда в глазу, что слеза в подушке. Мы боимся короны во лбу лягушки, бородавок на пальцах и прочей мрази. Подарите нам тюбик хорошей мази. Нам приятней глупость, чем хитрость лисья. Мы не знаем, зачем на деревьях листья. И, когда их срывает Борей до срока, ничего не чувствуем, кроме шока. Потому что тепло переходит в холод, наш пиджак зашит, а тулуп проколот. Не рассудок наш, а глаза ослабли, чтоб искать отличье орла от цапли. 3 Мы боимся смерти, посмертной казни. Нам знаком при жизни предмет боязни: пустота вероятней и хуже ада. Мы не знаем, кому нам сказать "не надо". Наши жизни, как строчки, достигли точки. В изголовьи дочки в ночной сорочке или сына в майке не встать нам снами. Наша тень длиннее, чем ночь пред нами. То не колокол бьет над угрюмым вечем! Мы уходим во тьму, где светить нам нечем. Мы спускаем флаги и жжем бумаги. Дайте нам припасть напоследок к фляге. Почему все так вышло? И будет ложью на характер свалить или Волю Божью. Разве должно было быть иначе? Мы платили за всех, и не нужно сдачи. 1972 
- Настало время дня. Нам пришлось рано лечь спать, потому что приближался первый день весны. Мы не думаем о дожде, который - всего лишь воспоминание. Это не тот же сезон, и его нельзя сравнивать с предыдущим годом. Что такое один год по сравнению с другим? Мы стоим в снегу и смотрим на снег. Мы рады, что сезон подходит к концу. Поскольку дни сейчас короткие, у нас меньше времени жаловаться на погоду.
 
 
x x x Около океана, при свете свечи; вокруг поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной. Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук, дотянуться желающих до бесценной. Упадая в траву, сова настигает мышь, беспричинно поскрипывают стропила. В деревянном городе крепче спишь, потому что снится уже только то, что было. Пахнет свежей рыбой, к стене прилип профиль стула, тонкая марля вяло шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив, как сползающее одеяло. 1975 
- 14 ЯНВАРЯ 1976 ГОДА
 ФАБРИКА МОРЯ (НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О "МОРСКИХ ДЕНЬГАХ" В ВЕДЕ)
 Я сидел в своей комнате после долгого рабочего дня, когда внезапно встал с кровати, включил свет и начал просматривать несколько фотографий, которые я принес с собой.
 
 
Памятник Пушкину ...И Пушкин падает в голубо- ватый колючий снег Э. Багрицкий. ...И тишина. И более ни слова. И эхо. Да еще усталость. ...Свои стихи доканчивая кровью, они на землю глухо опускались. Потом глядели медленно и нежно. Им было дико, холодно и странно. Над ними наклонялись безнадежно седые доктора и секунданты. Над ними звезды, вздрагивая, пели, над ними останавливались ветры... Пустой бульвар. И пение метели.1 Пустой бульвар. И памятник поэту. Пустой бульвар. И пение метели. И голова опущена устало. ...В такую ночь ворочаться в постели приятней, чем стоять на пьедесталах.  * Текст приводится по СИП. -- С. В. 1 Вариант следующих двух строк, сообщённый по памяти Анной Румшиской: "И одинокий памятник поэту." -- С. В. 
"Однажды ночью я вышел и встал возле пруда, а там никого не было. И я ждал три дня, а потом, наконец, пошел домой и принял ванну, а когда вышел, то увидел, что луна исчезла, и я сел на ступеньки и стал ждать, когда выглянет солнце. Поэтому я подождал, пока взойдет солнце, а потом пошел домой и снова принял ванну, а когда вышел, снова увидел луну". — "Поэт", Пастернак, стр. 45-46. - С.
 
 
Пятая годовщина Падучая звезда, тем паче -- астероид на резкость без труда твой праздный взгляд настроит. Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит. ___ Там хмурые леса стоят в своей рванине. Уйдя из точки "А", там поезд на равнине стремится в точку "Б". Которой нет в помине. Начала и концы там жизнь от взора прячет. Покойник там незрим, как тот, кто только зачат. Иначе -- среди птиц. Но птицы мало значат. Там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью. Пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью. Оцепеневший дуб кивает лукоморью. ___ Там лужа во дворе, как площадь двух Америк. Там одиночка-мать вывозит дочку в скверик. Неугомонный Терек там ищет третий берег. Там дедушку в упор рассматривает внучек. И к звездам до сих пор там запускают жучек плюс офицеров, чьих не осознать получек. Там зелень щавеля смущает зелень лука. Жужжание пчелы там главный принцип звука. Там копия, щадя оригинал, безрука. ___ Зимой в пустых садах трубят гипербореи, и ребер больше там у пыльной батареи в подъездах, чем у дам. И вообще быстрее нащупывает их рукой замерзшей странник. Там, наливая чай, ломают зуб о пряник. Там мучает охранник во сне штыка трехгранник. От дождевой струи там плохо спичке серной. Там говорят "свои" в дверях с усмешкой скверной. У рыбной чешуи в воде там цвет консервный. ___ Там при словах "я за" течет со щек известка. Там в церкви образа коптит свеча из воска. Порой дает раза соседним странам войско. Там пышная сирень бушует в полисаде. Пивная цельный день лежит в глухой осаде. Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади. Там в воздухе висят обрывки старых арий. Пшеница перешла, покинув герб, в гербарий. В лесах полно куниц и прочих ценных тварей. ___ Там, лежучи плашмя на рядовой холстине, отбрасываешь тень, как пальма в Палестине. Особенно -- во сне. И, на манер пустыни, там сахарный песок пересекаем мухой. Там города стоят, как двинутые рюхой, и карта мира там замещена пеструхой, мычащей на бугре. Там схож закат с порезом. Там вдалеке завод дымит, гремит железом, не нужным никому: ни пьяным, ни тверезым. ___ Там слышен крик совы, ей отвечает филин. Овацию листвы унять там вождь бессилен. Простую мысль, увы, пугает вид извилин. Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот. Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот. Там, грубо говоря, великий план запорот. Других примет там нет -- загадок, тайн, диковин. Пейзаж лишен примет и горизонт неровен. Там в моде серый цвет -- цвет времени и бревен. ___ Я вырос в тех краях. Я говорил "закурим" их лучшему певцу. Был содержимым тюрем. Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям. Там, думал, и умру -- от скуки, от испуга. Когда не от руки, так на руках у друга. Видать, не расчитал. Как квадратуру круга. Видать, не рассчитал. Зане в театре задник важнее, чем актер. Простор важней, чем всадник. Передних ног простор не отличит от задних. ___ Теперь меня там нет. Означенной пропаже дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже. Отсутствие мое большой дыры в пейзаже не сделало; пустяк: дыра, -- но небольшая. Ее затянут мох или пучки лишая, гармонии тонов и проч. не нарушая. Теперь меня там нет. Об этом думать странно. Но было бы чудней изображать барана, дрожать, но раздражать на склоне дней тирана, ___ паясничать. Ну что ж! на все свои законы: я не любил жлобства, не целовал иконы, и на одном мосту чугунный лик Горгоны казался в тех краях мне самым честным ликом. Зато столкнувшись с ним теперь, в его великом варьянте, я своим не подавился криком и не окаменел. Я слышу Музы лепет. Я чувствую нутром, как Парка нитку треплет: мой углекислый вздох пока что в вышних терпят, ___ и без костей язык, до внятных звуков лаком, судьбу благодарит кириллицыным знаком. На то она судьба, чтоб понимать на всяком наречьи. Предо мной -- пространство в чистом виде. В нем места нет столпу, фонтану, пирамиде. В нем, судя по всему, я не нуждаюсь в гиде. Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох. Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах, эпоха на колесах нас не догонит, босых. ___ Мне нечего сказать ни греку, ни варягу. Зане не знаю я, в какую землю лягу. Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу. 4 июня 1977 
На следующий день после того, как в воскресенье землетрясение опустошило и разрушило часть крупнейшего острова Индонезии, провинцию Ачех, президент Индонезии объявил, что его администрация объявит национальный траур. Заявление было сделано в ответ на стихийное бедствие, которое началось с мощных подземных толчков и усилилось за последние три дня. (Полная история)
 Автор: ДЖЕФФ ДАДЛИ, специальный корреспондент CNN
 (CNN) - Вот уже почти два десятилетия Ачех, самый большой остров на севере Индонезии, является местом крайностей.
 
 
x x x Брожу в редеющем лесу. Промозглость, серость. Уже октябрь. На носу Ваш праздник, Эрос. Опять в Ваш дом набьется рать жрецов искусства "Столицу" жрать и проверять стабильность чувства. Какой простор для укоризн. Со дня ареста приятно чувствовать, что жизнь у нас -- ни с места. Хлебнуть бы что-нибудь вдали за Вашу радость, но расстояния нули, увы, не градус. октябрь -- декабрь 1964 
Год великого праздника, год, когда ты снова будешь свободен после пяти лет тюрьмы.
 (Значит, это было началом конца.)
 Но сейчас дни короткие, солнце все еще светит. Заснуть больше невозможно. Я не знаю почему, но я не должна ложиться спать.
 
 
x x x Я пепел посетил. Ну да, чужой. Но родственное что-то в нем маячит, хоть мы разделены такой межой... Нет, никаких алмазов он не прячет. Лишь сумерки ползли со всех сторон. Гремел трамвай. А снег блестел в полете. Но, падая на пепел, таял он, как таял бы, моей коснувшись плоти. Неужто что-то тлело там, внизу, хотя дожди и ветер все сметали. Но пепел замирает на весу, но слишком далеко не улетает. Ну да, в нем есть не то что связь, но нить, какое-то неясное старанье уже не суть, но признак сохранить. И слышно то же самое желанье в том крике инвалида "Эй, сынок". -- Среди развалин требуется помощь увлекшемуся поисками ног, не видящему снега. Полночь, полночь. Вся эта масса, ночь -- теперь вдвойне почувствовать, поверить заставляют: иные не горят на том огне, который от других не оставляет не только половины существа, другую подвергая страшным мукам, но иногда со смертью естества разделаться надеется и с духом. Иные же сгорают. И в аду, оставшемся с оставленною властью, весь век сопротивляются дождю, который все их смешивает с грязью. Но пепел с пеплом многое роднит. Роднит бугры блестящий снег над ними. Увековечат мрамор и гранит заметившего разницу меж ними. Но правда в том, что если дождь идет, нисходит ночь, потом заря бледнеет, и свет дневной в развалинах встает, а на бугре ничто не зеленеет, -- то как же не подумать вдруг о том, подумать вдруг, что если умирает, подумать вдруг, что если гибнет дом, вернее -- если человек сгорает, и все уже пропало: грезы, сны, и только на трамвайном повороте стоит бугор -- и нет на нем весны -- то пепел возвышается до плоти. Я пепел посетил. Бугор тепла безжизненный. Иначе бы -- возникла... Трамвай прогрохотал из-за угла. Мелькнул огонь. И снова все затихло. Да, здесь сгорело тело, существо. Но только ночь угрюмо шепчет в ухо, что этот пепел спрятал дух его, а этот ужас -- форма жизни духа. <1960-е> 
Весной 2000 года, через пару лет после моего возвращения в Польшу, ко мне в слезах пришла женщина, прося меня помочь ей. По ее словам, она была вдовой, разведенной, очень бедной, и она не могла справиться с болью своего мужа, который погиб в результате несчастного случая. Она тоже была матерью, поэтому не могла справиться с болью оттого, что двое детей остались без присмотра. Она думала, что справилась бы лучше, если бы у нее был ребенок, но знала, что не сможет обеспечить его должным образом.
 
 
Стихи под эпиграфом "То, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку..." Каждый пред Богом наг. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам. Бренность -- удел быков... Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: распад. И мы завоем от ран. Потом взалкаем даров... У каждого свой храм. И каждому свой гроб. Юродствуй, воруй, молись! Будь одинок, как перст!.. ...Словно быкам -- хлыст, вечен богам крест. 1958 * Текст приводится по СИП. -- С. В. 
К., "Волювая принц", 1959.
 1.
 С начала 1960 года появились признаки того, что мир меняется. Новое десятилетие наступает в важный момент.
 2.
 Но это также идет вразрез с образом жизни большого числа людей. Экономическая мощь Запада резко возросла. Так много людей, которые никогда не смогли бы пережить войну, теперь богаты. Несколько человек становятся богатыми.
 
 
x x x Я шел сквозь рощу, думая о том, что сосны остаются за плечами, должно быть, так, как листья под кустом: гниют и растворяются ночами. Что существует то, что впереди; как например бетон, который залит в песок, с автомобилем на груди, где ждут меня, но что-то не сигналят. Я быстро шел среди вечерней мглы, мой шаг шуршал, но все кругом уснуло. Я задевал ладонью за стволы, и пару раз меж них шоссе мелькнуло. Я полчаса тропинки расплетал, потом солдатским шагом расторопным я на бугор взбежал и увидал: шоссе пустынным было и неровным. Но небо, подгибая провода, не то сливалось с ним, не то касалось. Я молча оглянулся, и тогда совсем другой мне роща показалась. 20 октября 1962 
. В момент государственного переворота я жил в Париже. 28 декабря 1962 года я решил покинуть Францию. Я знал, что это решение придет только через год, с июня 1963 года. Я остался в Германии. В Берлине я не поехал домой. Вместо этого я сел на поезд до Праги, а из Праги - в Вену, где пробыл некоторое время. Я переехал в Мадрид в феврале 1963 года. Я хотел посетить все эти города, но не мог вернуться во Францию.
 
 
x x x -- Что ты делаешь, птичка, на черной ветке, оглядываясь тревожно? Хочешь сказать, что рогатки метки, но жизнь возможна? -- Ах нет, когда целятся из рогатки, я не теряюсь. Гораздо страшнее твои догадки; на них я и озираюсь. -- Боюсь, тебя привлекает клетка, и даже не золотая. Но лучше петь сидя на ветке; редко поют, летая. -- Неправда! Меня привлекает вечность. Я с ней знакома. Ее первый признак -- бесчеловечность. И здесь я -- дома. <1993> 
[1996] Сокровище морских глубин ослепляет ровным сиянием
 x x x
 -- Что ты делаешь, маленькая птичка, на черной ветке, тревожно озираясь по сторонам? Вы хотите сказать, что рогатки - это метки, но жизнь возможна? -- О, нет, когда я целюсь из рогатки, я не теряюсь. Ваши догадки гораздо страшнее; я оглядываюсь на них. -- "Боюсь, тебя привлекает клетка, и даже не золотая.
 
 
Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова Кажинный раз на этом самом месте я вспоминаю о своей невесте. Вхожу в шалман, заказываю двести. Река бежит у ног моих, зараза. Я говорю ей мысленно: бежи. В глазу -- слеза. Но вижу краем глаза Литейный мост и силуэт баржи. Моя невеста полюбила друга. Я как узнал, то чуть их не убил. Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга, что выдержал характер. Правда, пил. Я пил как рыба. Если б с комбината не выгнали, то сгнил бы на корню. Когда я вижу будку автомата, то я вхожу и иногда звоню. Подходит друг, и мы базлаем с другом. Он говорит мне: Как ты, Иванов? А как я? Я молчу. И он с испугом Зайди, кричит, взглянуть на пацанов. Их мог бы сделать я ей. Но на деле их сделал он. И точка, и тире. И я кричу в ответ: На той неделе. Но той недели нет в календаре. Рука, где я держу теперь полбанки, сжимала ей сквозь платье буфера. И прочее. В углу на оттоманке. Такое впечатленье, что вчера. Мослы, переполняющие брюки, валялись на кровати, все в шерсти. И горло хочет громко крикнуть: Суки! Но почему-то говорит: Прости. За что? Кого? Когда я слышу чаек, то резкий крик меня бросает в дрожь. Такой же звук, когда она кончает, хотя потом еще мычит: Не трожь. Я знал ее такой, а раньше -- целой. Но жизнь летит, забыв про тормоза. И я возьму еще бутылку белой. Она на цвет как у нее глаза. 1968 
Я никогда не видел свою маму без ее синего кардигана. Но этого недостаточно. Ты ищешь что-то другое. Нас было всего трое. На год старше меня. Ей было двадцать пять, а мне пятнадцать. И вдруг я начал пить. В конце недели я напился еще больше. И снова мне захотелось напиться. Но я был недостаточно силен. И вот я возвращался домой и там ложился. Она водила меня в школу. Я был счастлив, потому что был один.
 
 
Итака Воротиться сюда через двадцать лет, отыскать в песке босиком свой след. И поднимет барбос лай на весь причал не признаться, что рад, а что одичал. Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам; но прислуга мертва опознать твой шрам. А одну, что тебя, говорят, ждала, не найти нигде, ибо всем дала. Твой пацан подрос; он и сам матрос, и глядит на тебя, точно ты -- отброс. И язык, на котором вокруг орут, разбирать, похоже, напрасный труд. То ли остров не тот, то ли впрямь, залив синевой зрачок, стал твой глаз брезглив: от куска земли горизонт волна не забудет, видать, набегая на. <1993> 
В моем сердце бушует новая рекордная буря. Тот, который повалил деревья. Я больше не мог этого делать. То, как они собирались разрушить водопровод, рыбный приют, лодку. Теперь я сам по себе, один. И я подумываю о том, чтобы уехать.
 Я смотрю на свои старые часы и понимаю, что прошло десять минут с тех пор, как я в последний раз ими пользовался. У меня осталось всего три минуты до восхода солнца.
 "Тебе сегодня действительно не повезло", - говорю я.
 
 
x x x О этот искус рифмы плесть! Отчасти месть, но больше лесть со стороны ума -- душе: намёк, что оба в барыше от пережитого... 1970? 
1973? 1974?
 Понедельник, 29 сентября 2014 г.
 Как писать стихи на английском языке
 Я знаю, что в этом сообщении в блоге много путаницы и путаницы, потому что я не могу точно понять, как писать стихи. И я ничего не добился с этим конкретным упражнением.
 Простите меня за то, что я так неясно выразился. Это будет короткий пост (хотя в нем и есть немного текста).
 
 
Облака О, облака Балтики летом! Лучше вас в мире этом я не видел пока. Может, и в той вы жизни клубитесь -- конь или витязь, реже -- святой. Только Господь вас видит с изнанки -- точно из нанки рыхлую плоть. То-то же я, страхами крепок, вижу в вас слепок с небытия, с жизни иной. Путь над гранитом, над знаменитым мелкой волной морем держа, вы -- изваянья существованья без рубежа. Холм или храм, профиль Толстого, Рим, холостого логова хлам, тающий воск, Старая Вена, одновременно айсберг и мозг, райский анфас -- ах, кроме ветра нет геометра в мире для вас! В вас, кучевых, перистых, беглых, радость оседлых и кочевых. В вас мне ясна рваность, бессвязность, сумма и разность речи и сна. Это от вас я научился верить не в числа -- в чистый отказ от правоты веса и меры в пользу химеры и лепоты! Вами творим остров, чей образ больше, чем глобус, тесный двоим. Ваши дворцы -- местности счастья плюс самовластья сердца творцы. Пенный каскад ангелов, бальных платьев, крахмальных крах баррикад, брак мотылька и гималаев, альп, разгуляев -- о, облака, в чутком греху небе ничейном Балтики -- чей там, там, наверху, внемлет призыв ваша обитель? Кто ваш строитель, кто ваш Сизиф? Кто там, вовне, дав вам обличья, звук из величья вычел, зане чудо всегда ваше беззвучно. Оптом, поштучно ваши стада движутся без шума, как в играх движутся, выбрав тех, кто исчез в горней глуши вместо предела. Вы -- легче тела, легче души. 1989 
: это был самый прекрасный год в моей жизни. Весенний день, облака были легкими, синева моря, манящая, неподвижная, уже была надо мной, и я мог бы взобраться на нее и оказаться на краю неба, если бы не боялся упасть, потому что я бы медленно пошел вниз., в море, и небо осталось бы позади навсегда. 1990: это был самый прекрасный год в моей жизни. Нет, это был также самый прекрасный сезон в моей жизни.
 
!!frag-347/559